Рычков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зверей и животных, что вольными стадами и стаями бродили по оренбургским и казахстанским степям, теперь уже нет. Их извели, истребили. Гордостью степей были тарпаны — красивые дикие лошади. «Киргиз-кайсаки, собираясь человек по двадцать о-дву-конь, их ловят и привязывают к своим лошадям за шеи арканами, и так привязанных держат по месяцу и более, и тем приобыча их, употребляют к езде, как и своих лошадей».

Разновидность тарпанов — куланы. По Рычкову, ростом они выше тарпанов, поджарые, уши имеют длинные, стоячие, гривы небольшие, шерсть на них густая и немалая. Ходят великими табунами в Заяицкой степи. Киргизы стреляют их и употребляют в пищу.

Увы, от тех великих табунов нынче почти ничего не осталось. Есть слухи, что несколько куланов охотники встречали однажды в южном районе Туркмении.

Человек извел не только диких животных, но и домашних, тысячелетиями служивших ему первой опорой в труде и в бою. Для Рычкова лошадь была единственным транспортным средством. В кибитке и в седле он проехал тысячи верст, оттого, видимо, описания лошадей у него особо содержательны. «Лошади башкирские, — пишет он, — издавна в России за крепких лошадей почитаются, между которыми резвые иноходцы бывают… Башкирцы как зимою, так и летом все свои табуны содержат в степи; ибо как бы ни глубок был снег, однако лошади его привыкли разгребать и так подснежною травою, имея на себе от лета довольно жиру, содержатся; только для немногих лошадей, которых башкирцы в зимние времена для езды употребляют, заготовляют они сено, потому что степная лошадь с виду хотя и кажется не тоща, однако же, будучи употреблена к езде дальней или тяжелой, вскоре слабеет. Напротив того, киргизские лошади, в киргизских руках будучи, сена не знают, ибо киргизцы никогда его не запасают, а содержат лошадей своих… на степях, и для того на зимние свои кочевья избирают они места теплые и где меньше снегов… Киргизцы лошадьми так достаточны, что нередко у одного есть тысячи по две. Лошади их крупнее башкирских и видом статнее и легче, потому они к драгунской службе, когда привыкнут к русскому содержанию, почитаются весьма способными. Они же ружейной пальбы не боятся. Их во время ярмарки в Оренбурге и в Троицкой крепости киргиз-кайсаки на надобные им российские товары променивают от десяти до пятнадцати тысяч лошадей, и годную под драгуна лошадь от пятнадцати до восемнадцати рублей купить можно»…

Первая часть «Топографии» заканчивается главой «О внутренних и внешних обстоятельствах коммерции прежней, нынешней и впредь быть могущей». В торговле Рычков видит главное средство для укрепления и развития губернии и всей державы. «Здравое это и основательное рассуждение, — пишет он в начале главы, — возбуждало всегда народы спознавать самые отдаленные места; превозмогать в том великие трудности и убытки по крайней своей возможности; утверждать не только с окрестными, но и с дальними народами союзы и мир, населять колонии, учреждать порты, ярмарки и все то, что могло способствовать возвращению и умножению коммерции. Читая истории, довольно из них видим, каким образом для удобнейшего произведения коммерции в разных местах сочинялись многие и сильные общества, обогатились и прославились тем великие государства; не только европейские области одна с другой, но и все четыре части мира вступили для того между собою в коммуникацию и в заимство, и где чего нет или оскудевает, то одна другой сообщает…»

Рычков утверждает, что во все времена торговые отношения зависели прежде всего от того, война или мир на земле. Торговля на Руси, например, надолго пришла в упадок под татаро-монгольским игом. И только с того времени, когда российские государи, «превозмогши всю татарскую силу, самодержавие свое снова утвердили, коммерция тамошняя вновь возрастать начала; особенно же умножилась она совершенным завоеванием трех царств: Казанского, Астраханского и Сибирского. Но при всем том никаких знаков не находится, чтобы она в тамошней стороне и через те места в Азию и оттуда в Россию в славе была».

И лишь с учреждением Оренбургской губернии, крупных меновых дворов, ярмарок в ней, коммерция с азиатскими странами начала процветать. В губернии росла сумма казенных доходов за счет пошлин, взимаемых с русских и иноземных купцов. Доходы эти могли быть больше, если бы пошлина бралась с серебра и золота, которые привозили азиатские купцы. Но Россия в то время очень нуждалась в драгоценных металлах и каменьях, поэтому пошлина на них была отменена. Помимо золота и серебра, в Оренбург из Средней Азии и Бадахшана поставлялись хлопчатобумажные, шелковые и парчовые полотна, занавесы, ковры, овичны, женские украшения. Со стороны россиян в продажу и мену азиатским купцам шли разное сукно, краски, медные и чугунные котлы, сахар, соль, меха, бархат, лошади, соленая и вяленая рыба. Русским запрещалось продавать и обменивать ружья, золото и серебро в деньгах, свинец, сталь, железо в чистом виде.

Подробное описание того, что может производить Оренбургская губерния, Рычков намеривался дать во второй части «Топографии», но выполнить исчерпывающим образом эту задачу ему не удалось. Чтобы судить о производственном потенциале такого обширного края, нужно было иметь справки центральных правительственных ведомств, учреждений, доступ к которым Рычкову был затруднен. В предисловии ко второй части «Топографии» он извинительно заявляет: «Должен объявить здесь и признаться, что она, как новая и самая первая, а больше по недостаткам моим не только от совершенства, но и от надлежащей исправности весьма еще далеко отстоит, и служит только к тому, чтобы подать повод и некоторые способы искуснейшим в истории и географии описание здешней губернии когда-нибудь сделать исправное и совершенное. В этом состоит настоящее мое намерение!»

В своей книге Рычков видит прежде всего пособие для изучения и благоустройства края.

«Дай боже, — заключает он предисловие, — чтобы главные правители здешних дел и народов… всегда просвещаемы были совершенным знанием всего того, что внутри и вне этой обширной губернии для государственных интересов надобно и полезно».

В первой главе второй части «Топографии» Рычков, стараясь словно бы освежить в памяти читателя полученные им в первой части сведения о происхождении Оренбургской губернии, дает более точные ее координаты, сообщает расстояния между населенными пунктами, характеризует социальный и национальный состав жителей. Но все чаще сквозь эти экономико-географические справки прорывается голос публициста, рачительного администратора петровской школы. «Я не могу удержаться, — пишет он, — чтобы в рассуждении Оренбурга не объявить здесь и сего моего примечания, что для столь великого города, который год от году жителями и строениями умножается, в получении не только строевого леса, но и дров оказываются трудности…» Подсчитав, сколько леса тратится в год на отопление трех тысяч городских домов и на строительство новых, Рычков призывает ради экономии дефицитного материала запретить деревянные строения и повсеместно использовать кирпич и плитный камень. Низкие и водопоемные места он предлагает занять лесонасаждениями, при этом «ни труда, ни иждивения жалеть не нужно, но должно иметь благовременное к тому начало и старание».

В последующих главах второй части «Топографии» Рычков детально описал города, станицы, крепости, построенные на оренбургской, башкирской и казахстанской землях. Рассказывая, как расширились, «умножились домами и людьми» заложенные еще Кириловым и Татищевым крепости Нижне-Озерная, Чернореченская, Самарская, Борская, Бузулукская, Тоцкая, Сорочинская, Новосергиевская, он описал также и крепости Закамской линии, сооруженные прежде оренбургских, но утратившие свое первоначальное значение. «Такие и подобные покинутые строения, — поясняет Рычков, — как бы они в свое время велики и знатны ни были, ежели не останется о них описания, быв долговременно впусте, они оставляют по себе малые только знаки и руины, а наконец и совсем разрушаясь, приходят в забвение, отчего в истории причиняются многие затруднения и несходства».

Как историк, Рычков понимает, что память людских поколений живет век, лишь закрепленная в слове летописца. Ничто не вечно под луной, «и мы… в неизмеримую пучину вечности зайдем и так удалимся, что и наше, то есть нынешнее время, за древнее будут признавать». Свидетель своего времени, Рычков спешит запечатлеть вокруг себя все, что есть, и то, что было. Легенды, предания, рассказы еще живых старожилов — все нужно, все пригодится для истории.

Описывая Бузулукскую крепость, Рычков замечает, что на этой дистанции встречаются разные признаки старинных жительств. В вершине речки Боровки виден большой земляной вал и развалины кирпичных строений. По преданию, тут был татарский город Аулган, названный так именем жившего в нем Аулган-хана. В самом Бузулуке в разных местах Рычков находил развалины мечетей, откуда бузулукские жители для хозяйственных нужд брали строительный камень. Верстах в тридцати от Бузулука он обнаружил еще одну полуразвалившуюся мечеть и возле нее прекрасные лесные и сенокосные, к хлебопашеству пригодные места. Рычков выражает сожаление, что такие угодья никем не используются и «поныне остаются впусте».

Внимательным взглядом историка и археолога вглядывается он и в останки древних, занесенных пылью столетий селений и городов. По крохам собирает сведения об истории и культуре исчезнувших народов, и мало-помалу выясняется, что, например, близ устья Сырдарьи, где она впадает в Аральское море, стоял город Джанкент. По преданию, жители его постепенно были вытеснены змеями и бобрами (туранскими тиграми), что в несметном числе обитали в прибрежных камышах.

Любопытно сообщение Рычкова о великом городе Сарачике, стоявшем некогда на берегу Яика в пятидесяти восьми верстах «не доезжая до Гурьева, где ныне яицких казаков форпост». По сведениям казаков-старейшин, город принадлежал когда-то ногайским татарам, о чем свидетельствует и кладбище, где захоронения велись по татарскому обычаю. Для особо знатных людей строились кирпичные палатки, усыпальницы-мавзолеи. Казаки брали из тех полузаваленных землей сооружений крепкий кирпич для кладки жилищ и печей.

По свидетельству Рычкова, около Уйской линии, как на киргизской, так и на башкирской стороне реки Уя, в разных местах находятся развалины каменных строений, «из которых некоторые поныне еще в цельности». Татагай, Джуван-Ана, Белян-Ана… От этих городов остались лишь торчащие из земли каменные фундаменты.

Понимая, как трудно одному найти и описать все достопримечательности огромного края, Рычков предлагал всем, кто отправляется по служебным надобностям в дальние поездки по губернии, вменить в обязанность вести подробные описания тех мест, то есть доставлять «письменные известия», собрав которые в одну книгу, можно будет со временем создать «полное и достопамятное описание губернии». Проще говоря, Рычков впервые высказывал мысль о том, что историю и географию своей страны должны писать не только ученые, но и простые жители земли, народ.

В пример он приводит служащего губернской канцелярии Якова Гуляева, который, побывав в киргиз-кайсацких степях, помимо служебного доклада, привез еще и описания малоизвестных поселений и останков древних городищ. Примерно в эти же места в 1750 году посылался инженер-подпоручик Ригельман. Осмотрев ханское кочевье на реке Кирасу, что в 150 верстах к югу от Оренбурга, он срисовал там большие каменные строения, наподобие пирамид, которые киргизы называли астанами. В них, по рассказам старожилов, некогда были погребены знатные ханы, одного из которых звали Байтан.

В «Топографии Оренбургской» Рычков описал около двухсот наиболее крупных сел, крепостей, городов, указал точное расстояние между ними, назвал количество домов, церквей, торговых и промышленных учреждений в них, число войск, их охранявших, сословный и национальный состав населения, его основные ремесла, приметы и залежи полезных ископаемых, птиц, зверей, рыб, дороги, реки, горы… Тысячи цифр, сотни названий… Чтобы иметь представление об описательной методике Рычкова, обратимся к его рассказу, например, о Челябинской крепости, которая со всеми прилегающими провинциями входила в состав Оренбургской губернии.

«Челябинская крепость не только между новопостроенными крепостями, но и во всей Исетской провинции есть главнейшее место, ибо тут… находится воевода и провинциальная канцелярия, подушный сбор, духовное правление. Она построена на реке Миас, по течению ее на правой стороне, а ныне на другой стороне дворов со сто построено. Укрепление ее внутри жила замок, или небольшая крепостца, рубленная с двумя башнями, а вокруг всего жила по обеим сторонам реки обнесено заплотом, рогатками и надолбами, с тремя проезжими башнями. Служивых казаков состоит здесь 354, при которых… войсковой атаман да восемь старшин жительствуют. Сверх их вместо рассыльщиков канцелярия имеет особую роту. Купечества и записных в цехи по ревизии числится 192 души, крестьян и дворовых людей 196 душ. Церквей две: одна деревянная во имя Николая Чудотворца, другая каменная… Расстояние до настоящей Челябинской крепости от Оренбурга по почтовой дороге 527 версты…»

При описании Уфимской провинции Рычков высказывает любопытное предположение, что много веков назад на месте нынешней Уфы стоял большой город, принадлежащий ногайским татарам. Он тоже назывался Уфой, но по каким-то причинам разрушился, оставив после себя едва заметные следы. Чтобы потомки впредь не затрудняли себя догадками о древних и темных местах истории, важно вести подробные описания здешних мест, остерегаясь того, чтобы «не передать в публику ничего несправедливого и невероятного».

«Топография Оренбургская» заканчивается описанием 28 медеплавильных и железных уральских заводов. С особым уважением Рычков рассказывает о талантливом предпринимателе сибирском купце Иване Твердышеве, который «был тогда невеликий капиталист, но по справедливым и честным его поступкам везде имел кредит довольный», выплавляя на своих заводах по двадцати пяти тысяч пудов чистой меди в год.

Впервые «Топография» была опубликована в 1762 году в журнале Академии наук «Ежемесячные сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие». Затем дважды издавалась в переводе на немецкий язык: в 1771 году в пятом и шестом номерах берлинского журнала Бюшинга «Магазин» и в следующем году — отдельной книгой в Риге. В предисловии к этому изданию «Топография» была оценена «как сочинение, отличающееся превосходными достоинствами», а ее автор «как усердный желатель раскрытия истины». Книга вызвала добрые отклики Палласа, Ломоносова, Шлёцера, Миллера, других ученых, издателей, журналистов.

Но почему же столь ценный, нужный мировой науке новаторский труд много лет пылился в канцелярии Императорской Академии наук, а затем шестнадцать лет пробивался к зарубежному читателю?

Как известно, первую часть «Топографии» (331 стр.) в качестве пояснительного текста Рычков приложил к атласу Оренбургской губернии и 2 февраля 1755 года отправил прямо Ломоносову, с которым незадолго до этого познакомился при встрече в Петербурге. В сопроводительном письме он просил посмотреть рукопись и «удостоить меня Вашим наставлением, как впредь в продолжении сей первой и при сочинении второй части поступать, чему я по возможности следовать не премину».

Сочинение Рычкова и приложенные к нему ландкарты были рассмотрены на академических заседаниях 31 июля и 2 августа 1755 года в присутствии Ломоносова и рекомендованы к печати. Высоко оценив «Топографию», Ломоносов сообщал Рычкову, «что она от всего академического собрания аппробована», и что «приятели и неприятели согласились, дабы ее напечатать, а карты вырезать на меди».

Рычков ответил Ломоносову благодарственным письмом, выразив свою готовность и впредь сотрудничать с Академией наук: «Весьма я рад буду, ежель найдусь когда-нибудь в состоянии по Вашему, милостивого государя моего, желанию какими-нибудь натуралиями услужить, и не премину то со временем исполнить, чтоб засвидетельствовать Вам искренность и благодарность мою».

Однако русское издание «Топографии» затянулось почти на семь лет. Основная причина тому — нездоровая обстановка в Академии наук, заполненной иностранцами. По мнению Ломоносова, они всячески препятствовали тому, чтобы в знатные ученые вышли природные россияне. «Какое же может быть усердие у россиян, учащихся в Академии, когда видят, что самый первый из них, уже через нации в отечестве и в Европе знаемость заслуживающий и самым высочайшим особам не безызвестный, — писал Ломоносов, имея в виду себя, — принужден беспрестанно обороняться от недоброжелательных происков и претерпевать нападения почти даже до самого конечного своего опровержения и истребления?»

Время шло, но Рычков не терял его попусту. Пока рукопись «Топографии» лежала без движения в Петербурге, он в 1760 году написал вторую часть этой книги и послал ее в Академию наук. Наконец обе части, как уже сказано, были опубликованы в десяти номерах «Ежемесячных сочинений» за 1762 год.