Как писать в XXI веке?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вообще, писать — это просто. Особенно там, где время и место к этому располагают — в детстве на подоконнике или в старости в кресле, в Школе малой прозы и поэзии в Москве — или в поместье великого писателя в Псковской губернии, в литературном кафе, в полном одиночестве — или в подъезде, в трепетном ожидании романтического свидания.

Я люблю свою Школу и Пушкинские горы за то, что Музы там работают круглосуточно, заставляя меня становиться человеком с большой буквы «Ч». И происходит эго не только со мной и малыми детишками. Чтобы вы не думали, что детская креативность — это удел исключительно несовершеннолетних, привожу стихи, написанные после прохождения недельного литературного ритрита в Пушкиногорье матери двоих взрослых дочерей, писательницы, поэтессы и театрального журналиста Ларисы Каневской:

Лариса права: каждый может писать нечто интересное. Вопрос в том, зачем, о чем и сколько произведений дано автору от Бога. Есть, как известно, авторы одного романа или пьесы, есть те, кто закончил писать прекрасные стихи, когда закончилась юность, а есть те, кто пишет всю жизнь, и иногда это литература, а иногда литература тут ни при чем.

Дар — это поручение, или Зачем люди пишут

Несколько лет назад, поступив на Высшие литературные курсы, я обнаружила, что среди слушателей Литинститута есть люди, которые в итоге обучения перестают писать художественную прозу или поэзию, — ибо неловко как-то после Пушкина и Пастернака своими несовершенными творениями космос засорять.

И в этом есть свой смысл — если человек писать начал от недостатка образования, а не от душевного порыва, то, получив это образование, находит и верный порыв, и верное ему применение. Например, уходит в журналисты или редакторы, в литературные агенты или рекламисты, в книготорговцы или медиаменеджеры, а то и вовсе в семью или совершенно нелитературный бизнес. Все работы хороши, выбирай на вкус.

Учеба и работа

Все мы пишем во время учебы в школе сочинения и эссе, доклады и пр.

Кое-кто идет в журналисты или копирайтеры и дальше сочиняет по долгу службы: статьи, пресс-релизы, аналитические отчеты или иные деловые письма. Такие люди совершенствуют искусство писательства для рабочих задач. Им эта книга будет интересна тем, что все приведенные здесь приемы работают в деловом письме, копирайтинге, редакционной работе и т. д., а отдельные главы просто посвящены продающему тексту или иным «коммерческим» инструментам писателя.

Я внесла эти темы в книгу, ибо любой писатель нашего времени должен уметь себя продвигать, а значит, быть немного пиарщиком, рекламистом и бизнесменом. И, напротив, современные рекламисты и пиарщики должны писать все лучше, ибо конкуренция растет, как и требования читателей и потребителей к качеству обращенных к ним текстов. Так что люди из сферы коммерческого писательства также получат пользу от чтения этой книги.

Ибо какими бы далекими от высокого искусства ни казались опыты по созданию рекламных текстов и деловых писем, их форма и правила — всего лишь один из методов литературы. А, как говорила Вирджиния Вульф, «разве метод сдерживает творческие силы? Разве не благодаря методу мы чувствуем себя веселыми и великодушными, но сосредоточенными в самих себе, в своем «я», которое, несмотря на свою восприимчивость, не способно что-либо охватить или создать вне или помимо себя?

…Или, может быть, в любой попытке соригинальничать для современников гораздо легче почувствовать, чего не хватает, чем назвать то, что дается? В любом случае нельзя стоять в стороне, исследуя «методы». Любой метод правилен, всякий метод верен, если он выражает то, что мы хотим выразить как писатели, и подводит нас ближе к намерениям автора, когда мы являемся читателями».

Так что журналистика, копирайтинг и редактура, давая человеку в руки это самый «метод», так или иначе способствуют совершенствованию авторского стиля. Другое дело, что взгляд журналиста — делать значимое интересным, фокусироваться на событиях и фактах, стремиться к аналитике или очерковости — при переходе к писательству требует пересмотра, ибо литература питается из других источников. Однако все мы знаем, что журналистский опыт Хэмингуэя или Антоши Чехонте сыграли им отличную службу.

Точно так же опыт редакторской работы или копирайтинга тоже могут, при правильном применении, дать отличное подспорье писательскому росту. В этой и следующих главах мы еще поговорим о том, как это сделать.

Графомания

Кроме тех, кто пишет по долгу учебы или службы, есть те, кто пишет от словесного недержания. Это тоже своего рода «долг», но не внешний, а внутренний: не рабочий «социальный заказ», а внутренний психологический — выговариваться, выговариваться, выговариваться. Я тут по случаю столкнулась с юной графоманкой, и кое-что о сути этого явления поняла. Вот мое ощущение:

Сейчас графоманам трудно. В советское время они часто имели возможность найти приют под крышей Союза писателей. Сейчас они предоставлены самим себе, и без спонсора долго существовать не могут. Кроме того, кризис требует добывания пищи, а если эта проблема решена, то отчетности и поддержки тому, кто содержит. Самое страшное, если графоман — рантье[1]. Тогда он ничем не ограничен, разве что потерей капитала.

Болезненная страсть к написанию текстов, не представляющих культурной ценности, полных шаблонов и не выражающих уникальных чувств автора. Писатель — существо от мира отдаленное, характер его творческого дара заставляет запираться в кабинете, выделять время «для себя» и — силою дара и специфического видения мира — отдаляться от большинства людей, живущих «нормальной» бытовой жизнью.

Писатель часто создает мир, лучший или более контролируемый, чем тот, что его окружает. Видя в своем воображении прекрасные образы, писатель обычно страдает от ощущения, что выразить их в полноте очень сложно, и это заставляет его постоянно оттачивать стиль и часто быть собою недовольным. Писательство, таким образом, всегда имеет компонент арт-терапии для самого себя. Однако Осип Мандельштам был глубоко прав, сказав, что нет лирики без диалога, иначе это было бы безумие: «Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказывает нам. Обыкновенно человек, когда имеет что-нибудь сказать, идет к людям, ищет слушателей; поэт же, наоборот, — бежит «на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы». Ненормальность очевидна… Подозрение в безумии падает на поэта. И люди правы, когда клеймят именем безумца того, чьи речи обращены к бездушным предметам, к природе, а не к живым братьям. И были бы вправе в ужасе отшатнуться от поэта, как от безумного, если бы слово его действительно ни к кому не обращалось. Но это не так».

Для большего душевного напряжения лирическому поэту нужен, конечно, далекий и недосягаемый собеседник, ибо, продолжает Мандельштам, «вкус сообщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой… Скучно перешептываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом — задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту… Поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далекому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе. Только реальность может вызвать к жизни другую реальность».

Вот так автор с талантом свой особый взгляд на мир использует для выражения этого мира и общения с ним. А посему он совершенствует свой стиль для пущей выразительности, и тем привлекает читателей, которым тоже интересно то, что взволновало писателя. И писатель обычно готов свои позиции с ними дискутировать. Графоман же выражает просто свою тревогу от чувства оставленности миром и ищет не собеседника, а слушателя. Точнее говоря — терапевта, который облегчит страдание одинокой души. Графомания, вероятно, лечится, как и любая другая зависимость вроде алкоголической или любовной. Но отучать от графомании, наверное, не менее тяжело, чем от наркотиков.

Графоман страдает не от разрыва между идеальным и действительным, а от невозможности войти в контакт с реальностью — похоже, при полном отсутствии идеала. Музы его не посещают, и внутренний мир его не освящен вдохновением. Поэтому он постоянно порывается выйти во внешний, которого боится и с которым не умеет обращаться лицом к лицу. И тогда он начинает писать, стремясь донести миру свое болезненное состояние и космическое одиночество. Чем больше он пишет, тем больше привыкает к односторонней связи — и тем меньше стремится к реальному общению. Получается бесконечное, лишенное развития и красоты стиля письмо Татьяны к Онегину, не освященное ни талантом, ни Музами, ни разрешением конфликта даже на бумаге. Произведение кажется автору гениальным не потому, что он совершенствует свой критический дар, а потому что, как наркоман, он с каждым разом все больше проваливается в пропасть одиночества и созависимости.

Критика текстов графомана для него мучительна, ибо еще раз показывает, как далек от него мир и насколько в нем не заинтересован. Обычный писатель самолюбив и нарциссичен, но читательское мнение, особенно профессиональное и конструктивное, его заводит и побуждает к новым мыслям, дает стимул творчеству. Читатели размыкают его мир, как и Музы, давая новый виток развития, и он сам отдает им свою дань своими произведениями. Это диалог. Графоман, как и наркоман, в ответ на свое «творение» ждет похвалы, которая скажет ему «да, ты нужен, ты любим». Это базовая потребность, поэтому графоман настойчив в демонстрации своих творений, а внешний мир, именно по этой причине, начинает его еще больше избегать.

Помочь графоману можно. Для этого его надо социализировать, направив его жизненные силы на то, к чему у него есть призвание. Во время детских программ в Пушкинских горах мне часто высаживают группу в 25 человек школьников, из которых едва ли пятеро могут что-то писать — и их видно. И часто они начинают плести невесть что, лишь бы отвлечься и чем-то себя занять. И тогда я им говорю: пойди реши уравнение, нарисуй картину, сыграй в футбол, в общем, займись чем-то, к чему у тебя лежит душа.

Будь они постарше, я б сказала им «лучше найди себе девушку», как говорил в таких случаях Джек Воробей из «Пиратов Карибского моря». Так что настоящему графоману нужна, конечно, психотерапевтическая помощь, а начинающего болтуна с пером в руке можно просто переключить на нечто более для него полезное.

Самопознание, призвание и страсть

На что, например? Да на самопознание и самотерапию. Начнем с того, что есть люди, которые пишут для арт-терапии своей души или развлечения в свободное время, пишут для капустников и дней рождений — и не придают своему творчеству особого значения. Они делают это «just for fun»[2] или для того, чтобы доставить удовольствие друзьям. Многие неплохие писатели начинали с капустников или желания развлечь девушку.

Надо признать, что литературное творчество — это действительно благородное развлечение в часы одиночества и досуга, прекрасная тема для общения с интересными людьми и способ донести свои чувства до близких. От литературной практики воображение и образность речи становятся богаче, а ясность мышления улучшается. Вы лучше понимаете и выражаете себя, воплощая свои главные жизненные (и литературные) темы. Ибо то, о чем вам интересно писать, как правило, находится в мейнстриме вашей жизни.

Этот подход к писательству также вполне отражен в данной книге, ибо любое ее задание позволяет вам раскрыть душу, и при этом может быть сделано для дружеского застолья или вечеринки — малая проза и поэзия располагают к театрализации и чтению в кругу друзей. В нашей «Студии малой прозы и поэзии» мы часто читаем свои произведения вслух, а иногда — под Новый год или ко дню летнего солнцестояния — делаем театрализованные праздники на основе своих литературных работ. Праздник — это всегда причина прочесть хорошее или сочинить что-то стоящее. Но не это для нас главное.

На фоне всех предыдущих любителей «марать бумагу» все-таки есть люди, которые пишут художественную прозу и поэзию, надеясь обрести достаточно широкий круг читателей и донести им нечто значительное и интересное. Несмотря на обширный опыт в деловой журналистике и связях с общественностью, я отношу себя именно к этой категории. Такие авторы пишут, несмотря на знание того, насколько велик объем и высок уровень уже накопленных произведений мировой литературной культуры. Для них вопрос «зачем писать?» имеет несколько иной смысл, чем для первых двух групп авторов. Эти люди пишут не затем, чтобы что-то получить для себя, а затем, чтобы что-то выразить «от себя». Отдать. Подарить миру. Странное занятие написания «нетленок» в обществе потребления зачастую не очень выгодно автору, но жизненно важно для писателя, у которого есть талант. Ибо дар — это поручение. Поручение выразить то, что даровано. И следующие цитаты я привожу, чтобы поддержать на первых этапах литературного творчества именно таких людей.

[1] (франц. rentier, от rente — рента) Человек, живущий на нетрудовой доход (проценты), получаемый от собственного денежного капитала, предоставленного взаем, в виде ссуды, кредита или на доходы от ценных бумаг (акций, облигаций, дивидендов и т. д.), приобретенных в собственность — т. н. ренты (от лат. reddita — возвращенная) (прим. верст. fb2)

[2] просто для удовольствия (англ.)