Рекламный ролик: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Лихо ты его вчера, — подсластил он на всякий случай, заводя разговор.

— По-твоему, живого человека сапогом в морду — лихо? — в голосе Гарькавого звучит насмешка и даже осуждение.

«Силен иезуитище! Меня и корит…» — невольно восхитился Костя.

— Я гнилушка еще та, послевоенная… Мне война и списала… Тот за рыбу людей укокошил. Знавал я таких законников: ни себе, ни людям. Падаль! — смачно добавил Гарькавый. — Бил и буду бить таких!

Смолчать бы лучше, понимает Костя, но кто-то другой за него упрямо лезет на рожон.

— Не мне, конечно, быть строгим судьей. Вот ты, Олежек, все ссылаешься на войну. Но согласись со мной: ради куска хлеба в грабители шли единицы, а остальные точили снаряды для отцов… Так что, извини, для тех, кто стал ворьем, война только ширма… Теперь о Грине. Ты пригрел его, потому что он добрей тебя. За ту же самую доброту его и ненавидишь! — сурово осудил Костя Гарькавого. (Мысль о доброте, за которую и любят и ненавидят одновременно, очень нравилась Косте своей парадоксальностью.)

— Эвон как ты, умник, зачирикал… — кожа вокруг глаз Гарькавого старчески сморщилась, словно из надутого шарика выпустили воздух.

Константин ощутил в груди холодок: глупец — воспитатель, доверил бандюге ружье с картечью! Гарькавый замедлил шаг.

— Я тебя вчерась почему не тронул, лопоухий?

— Действительно, и чего расщедрился? — с остатками достоинства храбрится Костя.

— Потому, милашечка, не щипнул тебя за попку, что ты свой! Ведь ты, булочка домашняя, за медведя недаром уцепился. Ведь в мыле от страха, и все равно лезешь. Почет тебе от жизни нужен. Слава! Прижмет тебя насчет славы — и финочкой согласишься тогда козу… Рядышком ступеньки — медведем или финочкой… Теперь и представляй себе, киношник: мамка твоя и три сестренки с голодухи про сортир забыли… На что тогда решишься?

— Убойная логика! Твои сестренки выжили, зато чужие сестренки остались без хлебных карточек — выкрал, да еще и кулаком, поди, съездил! — гордо парирует Костик.

Он понимает, черта запретная, но уязвленное самолюбие клокочет. Гарькавый вяло отмахнулся.

— Не пойму, хитрый ты или бестолочь. Хитрый, так не юли, сказал ведь, что не трону!

— А я и не боюсь! — дерзко ответил Костя.

Выйдя на когтистый след в корочке усыхающей лужицы, оба будто и забыли про задушевный разговор. Во всяком случае Костя смекнул: уроки педагогики съемкам могут повредить. Ну его, разбойника… Наше дело радовать зрителя редкостным кадром…

Константин искренне верит сейчас в свое высокое предназначение и, наверное, оттого слишком уж старательно замеряет экспонометром теплый свет от ладони, шарит экспонометром по небу — снова на ладонь.

Гарькавого знобит лихорадка азарта. Не смея Костю торопить, он нелепо приплясывает и пожирает того глазами.

— Не суетись! — взвизгнул Костик.

Гарькавый силится и не может стронуть козу с места. Хворостинки ног не держат обезумевшее животное.

Словно алчный старатель, Костя зорко выискивает во мху золотые слепки следов. Проламываясь после солнечных полян через тенистые буреломы, он лишь смещает на объективах кольцо диафрагмы и снова гонится за будущим успехом.

Поляны между вчерашними скалами отяжелели под стеблистым усыхающим разнотравьем. С замшелых стволов рябин измочаленными лохмами свисает кора.

— Не могу, Костьк! — хрипит за спиной Гарькавый. — Жжет меня! Здесь! Давай здесь!

— Точно, кора обкушена… И обзор со скал отличный…

Сколько ни мытарился по жизни Гарькавый, но муки сладостней еще не ведал. Будь кинокамера его, уж он-то снимал бы медведя только на фоне скал. Раз козу будет драть, значит, свирепость на экране… Злоба! Мрачный ноздреватый камень — лучшая оправа для злобы…

— Браво, Олежек! Настоящее образное мышление! Только я тебя сейчас раздраконю. Если снимем его на фоне скал, то контуры-то скал, самое в них и интересное, в кадр не влезут. Кадр останется без информации о месте съемки, такой и в зоопарке снять: чик! — и снял. А если, чтобы и скалы вышли и хребты за ними, то снимать нужно именно с вершины скалы. Не забывай, для чего мы здесь — фильм рекламный!

— Ладно тебе фасонить… Командуй, куда ее…

Ногой в трещину, рукой за березку — цап-царап — и Костя уже на пятачке скалы. Хоть и доказывал он преимущество верхней точки съемки, но что оранжевая земля ярче неба — сам не ожидал!

Лиственничные хребты полыхающим кольцом теснят горизонт. Лишь не тронутые вырубками склоны далекого Хамар-Дабана облиты синеватой кедровой зеленью. Языки свежего снега змеятся с вершин в распадки. Невидимые в распадках озера отражают в небо мощные голубые столбы света, похожие на всполохи полярного сияния. Никакой альбом Рериха не заменит сынку Лешке настоящей Сибири!

По мановению руки Ивина Гарькавый послушно перемещается с козой в границах будущего кадра.