— Я даже не думала, что ты такой храбрый…
— А.
— И такой правильный!
Лиз уселась на стул у моего стола и уставилась на меня. Я скромно помахал ручкой.
— Я просто выполнял свой долг, мадам. Мы здесь, в Южном Онтарио, считаем, что сознания долга вполне достаточно и без зова трубы…
Взгляд ее глаз затуманился.
— По правде говоря, — задумчиво произнесла Лиз, — я его тоже подозревала. Я, конечно, не говорила об этом, но у меня было предчувствие… Ты же знаешь, как это бывает. В особенности, в тот вечер у Эвансов, сразу же после убийства дяди… У него глаза были слишком близко расположены друг к другу.
— Глаза?
— Ведь известно: если глаза и руки… слишком близко расположены друг к другу, значит, этот человек — преступник.
— Его руки тоже были очень близки…
— Не сходи с ума! Он стрелял в тебя, да? Я спокойно кивнул.
— Тогда ты бросил его на землю приемом дзюдо и заставил признаться?
— Несколько приукрашенная версия того, что произошло на самом деле, сказал я. — Однако я действительно был очень храбрым. Ну, поскольку он такой же хилый, как богомол, я, конечно, имел по сравнению с ним преимущества.
— Даже если так, у него был пистолет. Я надеюсь, что его отправят на стул, — произнесла Лиз обыденным тоном.
— Кто его знает. Может быть, его признают сумасшедшим. Это вполне возможно, если прочитают все его дневники, куда он записывал свои мысли и различные преступные планы. Там, кстати, у него имеются также записи идеального преступления, которое напоминает то, что он совершил. Мне кажется, он был просто маньяком.
— О, это можно было заключить при одном взгляде на него. Едва я с ним познакомилась, я сразу же обратила на него внимание. Не скажу, что я думала, будто это его рук дело… Нет, я этого не скажу, но…
— Но все же?
— Я бы сказала, что я сразу же заметила его необычность; поведение было крайне странным, а теперь, как видишь, оказывается, что я была права. Кстати, поздравляю тебя! Подумать только, сколько места отвела тебе «Глоуб»! Представляю, как бесится мистер Буш.
— Да-а, он очень сильно переживает.
Мысль о том, как искрошили статьи Элмера, согревали меня. Свой же очерк о том, что произошло, я сперва поместил в популярном издании «Американский Нью-Йорк», причем в нем немало места было отведено роли Элмера в собирании доказательств и организации газетной кампании против Брекстона.
— А где сейчас Брекстон? — спросила Лиз.
— Не знаю. Наверное, где-нибудь скрывается. Возможно, собирается потом, когда все уляжется, жениться на Элли. — Я встал и подошел к углу комнаты, где лицом к стене стояла большая картина. — Брекстон, весь в слезах, предлагал мне взять, что ни запрошу: деньги, картины… все. Я попросил вот это.
Я повернул полотно. Там, в победно обнаженном виде, упивающаяся красотой своей золотистой кожи, была изображена Мэри Уэстерн Ланг, еще не писательница, еще не бесподобный, неиссякаемый источник «Разговора о книгах». Лиз прямо завизжала от удовольствия.
— Это мисс Ланг! Не может быть! Ты знаешь, а она была недурна! Груди, правда, несколько великоваты, — критически добавила Лиз, окинув картину взглядом, как одна ревнивая женщина рассматривает другую.
— А многим нравится, — сказал я, поворачивая полотно лицом к стене.
— Мне уйти?
— Нет. Между прочим, есть упражнение, которому меня научили в патентном бюро. Берешь, значит…
И я решительно направился к Лиз, как вдруг маленькая коробочка у меня на столе зашипела, как мисс Флинн. Я включил селектор.
— На проводе мистер Уил. Он желает переговорить с вами… Голос мисс Флинн затих. Стерва! Она прекрасно знала, что происходит в моем кабинете.
— Я поговорю с ним, — неохотно сказал я.