Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Экскурсия была рассчитана всего на один день. Что же мне сказать вечером, когда я вернусь домой? «Стало быть, папа, тебя вышвырнули с этого замечательного завода, который походит на мечеть Мальтепе? Пришлось тебе податься в метельщики?» Но я уже заранее знала, что он ответит:

«Я уже рассказывал тебе, доченька, об автоматах. Их устанавливают на заводе все больше и больше. Каждый из этих проклятых автоматов заменяет десяток, а то и сотню рабочих. Вот и стали увольнять лишних, в первую очередь иностранцев. Так я и оказался на улице. Конечно же, я очень расстроился. Но вас я не хотел расстраивать, никому ничего не сказал. Семь месяцев искал работу. Уходил утром, в обычное время, а к вечеру возвращался. Спасибо хоть друзья помогли, устроили уборщиком. Теперь я, как видишь, подметаю перроны на дуйсбургском вокзале. Вместе со своим напарником, Ибрагимом из Авноса. Ты, Гюльтен, совсем уже большая, должна немного разбираться в жизни. Работа есть работа, стыдиться ее не приходится. И все же я тебя прошу: ничего не говори ни матери, ни братьям. И еще одна к тебе просьба — та же, что и всегда, — блюди себя, доченька. Не опозорь ни себя, ни семьи нашей. Вот и все, что я хотел тебе сказать…»

Из сборника «Ночная смена» (1981)

Билет на самолет

— Говорю тебе, не уезжай. Ты что, по-турецки не понимаешь? — долбила Айше своему благоверному. — Не у-ез-жай!

Разговор шел в огороде на самом краю касаба. Помидоры, картофель, баклажаны, перец, латук, кресс-салат стояли, облитые светлым лунным медом.

— Не уезжай, отцов тезка!

Вот уже семь лет, как Айше, средняя дочь сапожника Шакира, замужем за печником Шакиром. Женщина она в самом соку, кровь с молоком. Упругие, наливные груди, полные губы. Но с тех пор как муж работает в Германии, жизнь ей не в радость. Трудно молодухе одной! У нее двое сыновей и дочурка. Детей она очень любит, с удовольствием завела бы еще, да муж противится.

Сейчас он в месячном отпуске. Но через четыре дня должен вернуться в Германию. Время пролетело, как тень от самолета. Ни одного дня, ни одной ночи они зря не потеряли. Но Айше так и не насытилась. Еще пуще разохотилась. Спали они на сторожевой вышке, в глубине огорода. Ночи были лунные и безлунные. Случалось, прихватывали и день. «Райская жизнь, — пошучивали они. — Иной раз и после обеда отдыхаем. Как господа».

— Говорю тебе, не уезжай, не уезжай, отцов тезка. Не могу я без тебя, отцов тезка, не могу. По ночам вся горю, а тебя рядом нет. Только и остается, что сынишек и дочку целовать… Всех денег на свете не заработаешь. Не уезжай! По-турецки говорю тебе. Или ты уже позабыл наш родной язык? Может, переводчик тебе нужен? — страстно шептала Айше, глядя на веснушчатый, с крупной луной посредине, лик небес и целуя мужа.

Шакир лежал ничком, приподняв голову, с сигаретой в зубах.

Ночь была прохладная. Айше прикрыла мужа старым одеялом. Он весь ушел в свои мысли.

«Люди в ногах у важных господ, всяких там эфенди и беев валяются: пустите нас в Германию. Во все двери стучатся, руки целуют: пустите нас в Германию. А уж о взятках и говорить нечего — на каждом шагу приходится подмасливать. Моя же заартачилась: „Не уезжай, отцов тезка… По-турецки не понимаешь?..“ Два года я оттрубил. Прикупил вот этот огород. Полдолга уже выплатил. А человеком не стал. До сих пор „печником Шакиром“ кличут. Оттрублю еще два годочка: весь долг выплатим. Не только дом — и коровник поставим. Голландские коровы по тридцать литров молока дают. Один литр — восемь, а то и десять лир. Не хочешь продавать — сбивай масло, вари сыр. Живи себе в полное свое удовольствие…»

— Не надо мне ни коров, ни коровника, только не уезжай!..

«Ведь она же дочь сапожника. Сам он бедняк, ничем не может помочь своей дочери. Да она у него и не одна — сыновья есть. А я, печник, еще беднее, чем он. Не про нас ли сказано: „Двое голых в одной бане сошлись“? Ни у нее, ни у меня за душой ничего нет. А мы вот полюбили друг дружку. Поженились. Троих ребятишек завели, каждый что свет в окошке. Дай ей волю, она еще троих заведет. А она все долдонит: „Не уезжай, отцов тезка“. Легко говорить: „Не уезжай“. А как жить-то? Железо вздорожало. Плата за съем мастерской и дома повысилась. Мясо и хлеб не укупишь — такая цена стала. Завтра ребята пойдут в школу. Гони деньги на одежду, книги, тетради, ранцы. Сейчас мы, слава Аллаху, здоровы, а завтра свалиться можем. Раскошеливайся тогда на докторов и лекарства. Хворый печь не сложишь… Никакой тебе уверенности в будущем. А тут, глядишь, и дочь подрастет: готовь приданое. Сыновьям копи деньги на калым. Откуда возьмешь такую прорву?! А эта дуреха заладила: „Не уезжай да не уезжай!“ Ведь мы с ней вместе все обдумывали. В Германию я с ее согласия записался. Не так уж много с нас и содрали. Два года отбарабанил уже. Худо ли будет, если я еще пару годочков повкалываю?..»

Дососав сигарету, он раздавил окурок о дощатый настил. Ветерок донес с реки шелест камыша и тростника. Заквакали лягушки. Где-то на дальних болотцах завыли шакалы. В ночном небе не было ни одной грозди облачков, ни одного дымка. Только в светлом ореоле плыла большая четырнадцатидневная луна. Дети давно уже уснули. Он привлек к себе Айше. Они пылко обнялись — и снова заспорили:

— Говорю тебе, не уезжай. Неужто непонятно? — повторяла молодая женщина, будто перебирала четки.

— Ну что ты гундосишь одно и то же! Можно подумать, у тебя и слов других нет.

Каждый раз, ложась спать или вставая, подавая мужу булгур с перцем, вареные яйца, фасоль с мясом, картошку, компот, Айше вновь и вновь заводила свою песню:

— Не уезжай. Не могу без тебя.

Это была чистая правда. Она и впрямь не могла обходиться без мужа. Еще до его отъезда на душе у нее начинали скрести кошки. Стоило сыну завести свой «маг», а дочери — включить приемник, как у нее сразу же разыгрывались нервы, она раздавала детям затрещины и плюхи. Все валилось из рук. Схватится за тяпку — отшвырнет ее прочь, потянется за ведром. Вооружится серпом — покосить траву, примется баклажаны полоть. Дальше — хуже. На огороде огурцы сохнут, на клумбе цветы вянут, никак руки не доходят полить. В лачужке — грязь, сор, даже подмести неохота. Волосы грязные, сальные, а принести пару ведер воды, вскипятить казан — тоже неохота. И жить не хочется. Чудится ей, будто она одна-одинешенька в выжженной солнцем пустыне. А тут еще мужчины заглядываются, так и лезут глазами за пазуху. Хуже всего — по ночам. Крутится и крутится, а сна ни в одном глазу.

— Не уезжай, умоляю тебя, не уезжай. Не надо мне ничего: ни платья бархатного, ни блузки нейлоновой, ни юбки плиссированной, ни жакета крапчатого. Не надо мне ни пальто зеленого, ни брючек лиловых. Хочу лишь, чтобы ты был рядом, под рукой. Не знала я, как одной тяжко. Не уезжай, рабыней твоей буду, не уезжай!

— Тебе бы все любиться да любиться. Оба мы с тобой голодранцы. Как жить будем? Осталось мне еще два годочка. Я обещал фирме, что вернусь. Договорился с земляками. Одна семья уезжает, вот мы и займем впятером их квартиру. Всего-то еще два годочка. Куплю себе минибус. Печным делом в наше время не проживешь. Да и здоровья нет, чтобы им заниматься. А тут наваливай в машину овощи — и на базар! Из нужды выбьемся, на ноги встанем. Со всеми долгами расплатимся. Потерпи еще два годочка, построим себе дом в верхнем углу нашего участка. Сама знаешь, обменный курс марки все выше. Если хочешь, посажу вас всех в самолет, отвезу в Германию. Семьям рабочих дают скидку. Всего-то четыреста марок за билет. Как-нибудь поднакоплю деньжонок, куплю. Потерпи еще два годочка. Другой такой фирмы, как Тиссеновская, на всем белом свете, может, нет. «Всемогущая, как бог», — говорят немцы. В том городе, где я работаю, у них больше десяти тысяч рабочих. Они, конечно, плакать не станут, если я не вернусь, обойдутся. Но ведь я дал слово начальнику отдела кадров, начальнику отдела почтовых отправлений. Они ко мне очень хорошо относятся. Жене «майстера» я обещал привезти расшитые золотом туфли. Все им подарки привозят, один я ничего. Стыдно. Много у меня хороших задумок. Потерпи…

Подняв голову, Айше стукнула мужа своим крепким кулачком.

— Я тебе говорю: «Не уезжай», а ты мне: «Фирме обещал…» Я тебе говорю: «Не уезжай», а тебе, видишь ли, перед «майстером» стыдно. А передо мной тебе не стыдно, отцов тезка? Не уезжай, не могу я без тебя. Ты не смотри, что ребятишки такие веселые. Только ты уедешь — сразу загорюют. Им тяжко, а мне еще трудней. Не уезжай, богом заклинаю, не уезжай. Как собака тебе служить буду, не уезжай…

— Не говори так, тезкина дочь. Билет у меня в оба конца. Восемьсот пятьдесят марок выложил, до Аданы! Ну, поработаю еще два годочка — и вернусь. Мне, думаешь, легко одному? Тебе бы надо утешать меня всякими ласковыми словами, а ты расстраиваешь. Нехорошо это.

Шакир повернулся к жене, положил руку ей на плечо. Айше была в ситцевой ночной рубашке. Она прильнула к мужу: смирная, послушная, ну просто овечка. Шакир нежно ее обнял, принялся ласкать. Оставалось всего четыре дня до отъезда. «Надо уж досыта налюбиться, — думал он. — Хоть первое время на чужбине легче жить будет».

Айше проснулась уже под утро, когда звездное сияние поблекло. Она тихо поцеловала мужа, прижалась к нему носом. Он все не просыпался. «Не уезжай, отцов тезка», — сказала она и спустилась с вышки. Разожгла огонь в очаге. Вскипятила воду в старом чайнике. Настояла чай в новом, заварном, который муж привез из Германии. Вытащила из сундука клетчатую скатерку, расстелила ее, нарезала хлеб. Отварила яйца, несколько картофелин, принесла с огорода перец, вымыла и нарезала огурцы. Вытащила масло и сыр. И все это аккуратно разложила на скатерке. Тут как раз показалось солнце. Ребятишки еще спали. Но Шакир проснулся. Рубашку и трусы он ночью сбросил на землю. Айше нашла их и подала наверх. Спустившись, Шакир натянул старые льняные брюки. Сходил в кусты. Айше ждала его с полотенцем и мылом в руках. Она помогла мужу умыться. С особой тщательностью он вытер полотенцем уши, подмышки. Пиджак висел на столбе. Шакир хотел было его надеть, но потянулся и передумал. Айше вынула из-под ребятишек и принесла два миндера. Стряхнула сор и пыль с того, что побольше, и подложила его мужу.

— Садись, отцов тезка.

Поставила стаканчики с надписью: «Приятного аппетита!»