Час мертвых глаз (ЛП): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Альф покачал головой. Человек отвечает «очень много»! И таким он был солдатом. Радуйтесь, что мы быстро с этим справились! Из вас мы бы… сделали солдата, настоящего. Не так как с этим вашим «очень много»! Вы австриец, да? Из Остмарка? Обычное дело, австрийское разгильдяйство! Мы бы уже с этим справились…

– Я убежден в этом, господин лейтенант! – бармен снова ухмыльнулся. Он поставил им бокалы и записал в два раза больше. Сегодня я еще немного приблизился к костюму, подумал он. Потом он сказал вежливо: – Так точно, господин лейтенант. Убежден в этом, господин лейтенант.

… Все уже больше не солдаты, – печально констатировал связист, – …никакие уже не солдаты. Жалкие штатские… никакого представления…

– Мальчуган…, прошептала Гизела Альфу на ухо, – это так… это уже помаленьку становится слишком…

Альф крикнул с поднятым бокалом: – Вы должны были бы увидеть моих ребят! Парни! Мои ребята, если бы они здесь были…

Конечно, думал бармен, если бы они все так много пили, то я собрал бы денег на костюм за один день.

Внезапно Альф покачал головой. – Где… полковник? Где он, когда здесь учения? Все время женщины… Гизела, я полагаю…

– Да, – быстро сказала девушка, и это прозвучало в некоторой степени трезво, – мы лучше бы еще немного отдохнули. Завтра мы хотим подняться вверх в горы. Она отодвинула бокал назад, и отрицательно махнула рукой, когда бармен снова хотел наполнить его.

Это некорректно с ее стороны, думал он, быстро записывая на листок еще по бокалу всем. Это некорректно, потому что сегодня он так или иначе больше уже ничего не получит, а если она его оставила здесь, получилось бы еще по несколько бокалов. Она не сделала так в прошлую зиму, когда была здесь с одним из Ваффен-СС. Но он также и выдержал больше, чем этот смешной дядя-парашютист. При этом они должны, вроде бы, много пить, как я слышал…

Он получил от них кучу денег, но они не заметили, что он их обманул. Он был чертовски доволен, когда оба офицера, покачиваясь, ушли. Это стоило того. Он быстро позволил себе одну рюмочку коньяка.

Он был плохим солдатом, и когда он был новобранцем они так мучили его, что он порой был готов повеситься в сортире. Фипс вам ничего не должен, думал он, Фипс заставит вас за это заплатить! они содрали шкуру с него, что он собрался иногда близко вешаться на отхожем месте. В такие мгновения он забывал обо всем горе своей солдатской жизни и о деревянной ноге. В такие мгновения Фипс, бармен, гордился тем, как смело он мстил, и в такие мгновения у него было возвышенное чувство, что он с его покалеченным телом, является господином над всеми офицерами сухопутных войск, военно-воздушных сил и военно-морского флота.

Альф очнулся в своей комнате, где он в очень неудобном положении лежал на кровати рядом с Гизелой. Он сразу почувствовал, что его живот испытывал спазмы, и его в некоторой степени протрезвило. Он, спотыкаясь, побрел к туалету, и когда по прошествии довольно долгого времени немного облегченно он снова вернулся в комнату, он внезапно заметил Гизелу. Она лежала поперек кровати, так же как он оставил ее. Платье съехало и обнажило плечо. Альф опустился рядом с нею и неуверенно полез рукой в вырез ее платья. Девушка извергла недовольный звук. Она мало что носила под платьем, но у Альфа были неуверенные пальцы. Она сердито повернулась на бок.

– Что, любимая? – спросил он наивно.

– Жаль мое платье…, – пробормотала она, не открывая глаза.

Он снова приблизился к ней, но она вяло ударила его в бок. – Этого не будет, мальчуган. Ты пьян. Ты только испортишь мое платье. Эта история того не стоит…

– Любимая…, – просил Альф.

Она поднялась, качаясь, и с удивительной сноровкой сняла платье через голову. Он поднял его и положил на стол. Когда он повернулся и снова хотел к ней, она уже лежала в его кровати и натянула на себя сшитое из отдельных лоскутов одеяло. – Ложись туда…, – мягко сказала она, – и выспись. Ты слишком много выпил…

– Но, все же… это…

Она подвинулась и уступила ему место. Наконец он неуклюже опустился рядом с нею и растянулся. Он забыл раздеться, и только когда он немного приподнял сшитое из отдельных лоскутов одеяло, заметил, что девушка действительно заснула. Он касался ее пару раз, но она недовольно двигала плечами и говорила недружелюбно: – Не будь ребенком! Это не должно быть именно сегодня. У нас еще есть несколько дней.

Это обижало его, так как он чувствовал себя сильным и трезвым. У него еще после туалета оставался горький вкус во рту и он не решался поцеловать ее. Он вытянулся возле нее и чувствовал ее тело, и единственное, что она позволила ему, это положить его руку на ее грудь. Через некоторое время он убрал ее и скрестил обе руки под головой.

– Ты не знаешь нашу жизнь, – сказал он, – ты не знаешь, через что нам приходится пройти…

– Нет, – сказала она сонно, – и если бы даже и я знала это, все равно этой ночью ничего больше не произошло бы, мой дорогой. Но расскажи еще немного о том, через что вам приходится проходить. Под это так прекрасно засыпается…

Он был оскорблен и думал, не выставить ли ее ему за дверь. Но у него не хватило сил сделать что-то такое. Он только наморщил лоб и сказал: – Никто не знает, что мы выполняем. И никто об этом не узнает. И ты тоже. День за днем и ночь за ночью рисковать своей жизнью…

Она уютно потянулась. Ее белокурые волосы разметались по подушке. Он не смотрел на нее. Он уставился в потолок. Он чувствовал себя оскорбленным и высмеянным, отвергнутым. Он совсем иначе представлял себе эту ночь.

– Расскажи немного, как вы там рискуете своей жизнью…, – пролепетала она, – это так приятно, перед тем как уснуть…

Он не отреагировал на это, но все же продолжил говорить. Он увидел свою роту так отчетливо перед собой, как будто бы он стоял среди солдат, теперь, в этот момент, когда он лежал в кровати рядом с белокурой девушкой.

Он видел напоминающее хищную птицу лицо Цадо, вопросительные глаза Биндига и язвительный взгляд Тимма. Он вспомнил, что они отправились на задание как раз в тот день, когда он начал свой отпуск. И он начал рассказывать о них. Он рассказывал пьяной женщине все то, чего не видел сам, о чем ему только докладывали. Ночи, неподвижно проведенные в какой-то роще, молниеносное, беззвучное убийство часового и сухой лай пистолетных выстрелов. Страх оказаться обнаруженным, и отчаяние, если был обнаружен. Он изображал взрыв подрывного заряда и предсмертный крик русского, кровь, приставшую к форме солдат, и их бледные, усталые лица, когда они возвращались. Он изображал всё настолько жестко и жестоко, что он сам начал верить, что пережил это лично. Он хотел поразить женщину всей этой жестокостью, он хотел внушить ей уважение к себе, и ему доставляло почти садистское удовольствие описывать ей, каким способом можно убивать людей. Он никогда не видел мертвого русского, но он очень точно описывал его.

Однажды Цадо изобразил ему, как они убирали часового. Теперь он описывал также и все это и чувствовал, как кровь при этом прилила к его голове, как он становился все трезвее, все более яростным в своей беспомощности. Он хотел поразить ее и внушить ей страх и уважение. Здесь лежал не просто какой-то лейтенант вроде того другого, связиста. Здесь лежал Альф, который вел подразделение в бой, был привычен убивать, холодно и жестоко, для которого человек стоил немногим более, чем потерянный патрон, женщина столько же как бесполезный вытяжной шнур ручной гранаты.

– Пощади Бог того, кто попадет нам в лапы…, – говорил он. Его голос начал дрожать от возбуждения. – Иногда я хотел бы сказать это всем людям. Наступит время, когда мы потребуем от каждого отчета о том, что делал он сам, в то время как мы рисковали нашей жизнью… Тогда то, кто сегодня еще не знает этого, заметит, кто мы… и…

В комнате было тепло. Пот выступил у него на лбу. Он двигался инстинктивно. Он хотел нанести ей какую-то обиду, которая напоминала бы ей о нем и об этой истраченной попусту ночи, и он подыскивал слова, в то время, как она спокойно дышала возле него, с открытым ртом, с губами, еще красными от помады, и с густыми осветленными волосами, делавшими ее старше, чем она была на самом деле. Он потянулся и начал снова, стараясь сконцентрировать все мысли на том, что он говорил. И пока он в он потягивался, еще до того, как он знал, что он хотел рассказать, он услышал, как она тихо и недовольно бормочет: – Боже мой, ты бы, по крайней мере, снял ботинки. На мне мои самые лучшие чулки, а ты даже не сможешь прислать мне пару новых с этого паршивого востока, если ты вдруг их порвешь…