Да уж, Флейм. Удружил — ничего не скажешь.
— Мы просто не сошлись во мнениях, — с тяжелым сердцем призналась я маме. — Я решила проучить Андрея и отключила телефон.
— А во мнениях вы не сошлись почему? — невинным тоном поинтересовалась моя родительница. Интуиция тихонько тренькнула, показывая, что в словах матери есть какой-то подвох.
— Мам, я тебе все написала в смске. Сама понимаешь, почему Флейм разозлился.
— Значит, это правда? — мама изобразила неподдельное удивление.
— Ты думаешь, я могла бы тебе соврать?! — голос примерной дочери удался мне на славу.
— Я предполагала такое.
— Ну-у, спасибо! — сделала вид, что обиделась. — Между прочим, я все тебе написала.
— Написала, и слава богу, — в голосе матери послышался упрек. — Но ты могла позвонить мне из дома сама и рассказать все еще несколько дней назад.
— Тут все так закрутилось.
— Представляю. Но это не повод сообщать матери о происходящем вот так… по смс… после того, как твой друг уже успел мне обо всем намекнуть. Ты не могла сделать это сама?
Я замолчала. После разговора с Флеймом, я уже поняла, что вела себя ужасно по отношению к близким. Но что я сейчас могу сделать? Только извиниться за сделанное и не сделанное и пообещать вести себя в следующий раз, как взрослый и ответственный человек?
Смешно. К чему нужны слова? Поступки говорят куда красноречивее всех обещаний. Этому меня научила мама. Оправдываться нет смысла…
— Ты сердишься?
Мама вздохнула на том конце трубки и, наверное, даже поджала губы. Она на меня сердилась, конечно. Но, вряд ли, она признается в этом.
— Все хорошо, Ксения, — ответила мама. И я почувствовала новый болезненный укол в сердце. Интуиция или совесть?
Мама опять пыталась мне соврать. Так же, как и я ей. Уверена, что мама уже догадалась, что я что-то от нее скрываю. А еще мы обе знаем, что я знаю, что она знает о моей лжи… Ужас, как все запуталось.
Как так вышло, что мы вдруг стали настолько чужими друг другу? Раньше я могла рассказать ей обо всем. И она бы первой бросилась мне на помощь. Она бы поддержала меня, если надо. И указала бы на ошибки. Я бы ни капли не обиделась на ее критику и даже самые резкие ее слова.
Но сейчас — все наше общение сводится к двухчасовым разговорам раз в неделю. И ни разу с момента ее отъезда, мы с мамой не поговорили нормально.
Мама слишком осторожна. Она интересуется моей жизнью, пытается поддержать по мере сил. Но мы отдалились друг от друга так стремительно, она так быстро исчезла из моей жизни, что я перестала чувствовать нашу близость. Перестала доверять. Я не могу заставить себя сказать ей правду о том, что со мной случилось на самом деле. А она… не станет интересоваться.
Флейм говорит, что мама чувствует вину за свой отъезд в Европу. И именно поэтому — боится хоть чем-то обидеть меня. Подозрениями и недоверием, например.
Я ужасная дочь? Только что я воспользовалась этим знанием, чтобы скрыть от мамы правду.
Так будет лучше. Мне хочется верить в это.
— Ладно, мам. Значит, ты не против? — поинтересовалась просто для проформы. Я уже знала ответ на этот вопрос.
— А как я могу быть против? Ты взрослый ребенок. Ты уже сама отвечаешь за свои поступки. Надеюсь только, что ты никогда не пожалеешь о том, что сделала это.
Ох, мама… Я уже жалею, что ввязалась в историю с Керимовым, что скрываю от тебя правду. Жалею о том, что ты так далеко. Как ты думаешь, возможно ли жалеть об этом еще больше?
— Я поступаю верно, — мой голос прозвучал бодро. — Не о чем волноваться, ма.
— Хорошо. Делай, как знаешь. Если тебе понадобится мой совет — звони в любое время.
— Да, если что, я позвоню.
Еще одна ложь, которая никому не нужна.