С носом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да все в порядке, — отозвался сын.

— Я не тебе, — ответила я, но тут же пожалела о сказанном и продолжила: — А может, все-таки тебе.

— Ладно, мне пора, — вдруг заторопился он. Снова послышался странный грохот. Потом он перестал шуметь, сказал: ну ладно, я зайду завтра, посмотришь тогда на машину, пиип-пиип.

Я осталась стоять под козырьком, уставившись на экран телефона, который быстро погас, став частью помрачневшего из-за дождя мыса Хаканиеми. Порывы ветра секли дождем, доставая даже до банкомата. Я было решила, что это, наверное, шок, но на самом деле все обстояло не столь драматично, скорее состояние было похоже на сбитость с толку. Осталось какое-то детское ощущение обиды: сын отобрал у меня право нормально закончить разговор, все-таки это я, а не он мерзла под этим мерзким дождем и ветром в толпе таращившихся на меня людей и слушала его бредни.

Но когда мимо проковыляла соседка снизу — в коротком пальто, похожем на колокол, — и, взглянув на меня, пошла дальше без единого слова, я поняла три вещи.

Первое: я ворчала на сына без всякой видимой причины. Второе: я стояла недалеко от дома, где можно встретить много знакомых. Третье: мое лицо попало в серьезную переделку.

Меня охватила паника. Я буквально заставила себя двинуться в сторону дома, зажав в руке телефон и подняв его вверх, точно мне нужен был проводник, и когда я вышла из-под навеса на тротуар, то быстро поняла, что проводник в такую погоду и вправду не помешал бы. Я побрела по улице со своим носом, расцветшим пышным цветом и превратившимся в один большой комок нервных окончаний. Я одновременно чувствовала и облегчение, и панический ужас; облегчение в связи с тем, что соседка меня не узнала, а ужас оттого, что, судя по всему, теперь меня вообще трудно было узнать.

И когда, пробираясь сквозь стену дождя, я позволила себе на мгновение задуматься об этом длинном дне и его последствиях, прежде всего, конечно, об ужасных изменениях, произошедших с моим носом, по которому теперь безжалостно лупил дождь, холодил и обжигал, я вдруг поняла, что мне нужен перерыв, тайм-аут, передышка, отпуск, хоть что-нибудь. Я остановилась на больничном.

Следующая ночь была полна нечленораздельного бреда и вполне членораздельных кошмаров. Боль будила меня всякий раз, когда нос касался подушки или одеяла. Порой казалось, что он, нос, превратился в огромную ящероподобную массу, которая лежала рядом на подушке, мучилась и страдала и накачивала меня болью.

Так продолжалось несколько дней. И когда однажды утром я заставила себя встать с кровати, за окном по-прежнему шел дождь. По водостокам грохотало. Я сварила кофе, попробовала почитать газету. Однако ничего не вышло, нос, казалось, раздулся еще больше, читать было невозможно, он все заслонял. При каждом глотке кофе он упирался в край чашки, и вскоре глаза снова заволокло мутной, жгучей, горячей жидкостью.

Телефон звонил трижды. Сначала сын, я не ответила. Потом кто-то со скрытого номера, наверняка опять сын. На третьем звонке номер высветился, но в моей телефонной книжке такого не значилось.

Просидела пару часов, уставившись в газету и серое дождливое окно, пробовала морщить нос, но казалось, что он теперь и внутри весь болит. Расправила половики, вымыла зеркало в прихожей и взбила диванные подушки с какой-то притупленной яростью. К полудню в голове стало проясняться, что-то зашевелилось, но до полной ясности было еще далеко, это было нечто странное, я вдруг заметила, что уношусь мыслями куда-то вдаль, в Кераву, в кухню Ирьи, в обрывочные немые воспоминания, и хорошим в них было, наверное, то, что они помогали составить целостную картину. Возникло ощущение, что нос — это уже совершенно не важно, робко попробовала подумать о том, что, возможно, все это может перерасти даже в нечто похожее на дружбу, кто знает, конечно, у меня и раньше были друзья, но потом все куда-то рассосались, кто куда, и я вместе с ними, но не стоит тут об этом, из дипломатических соображений, и зазвонил телефон.

Это снова был сын. Сквозь листья растений на подоконнике я посмотрела во двор, хотя что там можно было увидеть, кроме моросящего дождя и сырой тоски, но в поле зрения все-таки попала соседка снизу, которая возвращалась с очередной прогулки — с пыхтением и с таким видом, словно уже не в силах была нести свое отяжелевшее от воды пальто. Я снова перевела взгляд на телефон, он пищал, вибрировал, полз по столу и, наткнувшись, наконец, на край газеты, застрял и стал шелестеть страницами. Некоторое время пыталась догнать, как сказал бы сын, стоит ли брать трубку, но потом все-таки взяла, поскольку жужжание все не прекращалось.

— Алло! — прокричал сын.

Я молчала. В голове вдруг стало всплывать все подряд, и было трудно ухватиться за какую-то конкретную мысль, казалось, что жужжание телефона ворвалось через ухо в голову и так и осталось там, ну как до такого можно было додуматься? — непонятно, пришлось тряхнуть головой и вернуться к окружающей действительности.

— Алло! Нуалложе! Ты еще там? Это я.

Я вздохнула, не вкладывая в это никакого особого смысла, иногда вздох — это просто вдох и выдох, особенно в отношениях матери и сына. Он, к счастью, не стал анализировать оттенки моего вздыхания и чем-то снова загремел, как будто совсем забыв про меня. Я, в свою очередь, крикнула «алло» и спросила:

— Где — здесь?

— Да здесь, черт подери, то есть сорри, то есть прости. Здесь, перед тобой. То есть не совсем перед тобой, а перед твоей дверью, то есть пока что перед домом.

Потом он опять чем-то загремел, а я сидела тихо-тихо и только слегка шуршала газетой как бы в противовес его грохотанию. Снова задумалась, что же это там у него за звуки, и, если он вправду стоит на улице перед домом, что же он такое странное делает со своей колымагой посреди телефонного разговора, хотя почему колымага, подумала я, что я знаю об этой машине; и в тот же момент я очнулась, подумав: «Господи Боже мой, поди, они все одинаковые, машины, так что все их со спокойной совестью можно назвать колымагами», и тогда только осознала, что снова думаю о чем-то совершенно постороннем.

Сказала: хорошо, сейчас спущусь. Сын ответил: ладно-ладно, я уже во дворе, и точно, я повернулась к окну и увидела сквозь денежное дерево энергично машущие конечности.

Я спешно бросилась одеваться, ведь через минуту он уже будет на пороге, так оно и случилось, хорошо хоть успела кофту набросить на плечи. Он конечно же позвонил в дверь, хотя прекрасно знал, что я и без того открою, но он, видите ли, решил потрезвонить, и трезвонил уже второй раз, вот паразит, и, чертыхаясь, я направилась открывать и потом уже пробубнила, в дверях, что обязательно, что ли, вот так трезвонить на всю округу, что-де подумают соседи. Вдруг в голове всплыли шумные и кровавые воспоминания о том, что произошло вчера у дверей Йокипалтио, и, конечно, после этого никаких пламенных речей произносить не хотелось, пришлось просто встретить сына в том виде, в каком я была.

И вот он стоял передо мной, сын, все такой же молодой, светлый, румяный и растрепанный, как всегда. Или почти всегда.

— И как только из красивого ребенка получился такой отвратительный мужик, — сказала я, как обычно, это была такая дружеская шутка между нами. — Ну иди, я тебя обниму.

Но он все стоял и стоял в темном подъезде, с кривой и какой-то подпорченной улыбкой, уставившись на мое лицо, и тогда я поняла, что с моим новым носярой точь-в-точь как у тролля было большой глупостью критиковать внешний вид других людей.

Улыбка на мгновение застыла у него на лице, потом искривилась и сползла вниз, словно расплавленный кусочек сыра. Сын, бедолага, не мог произнести ни слова, и стало понятно, что от этого неловко нам обоим. Я попыталась затащить его с лестничной площадки в дом, прошипела сквозь зубы, что нельзя же таращиться, как полоумный, кто-нибудь наблюдает, наверное, в глазок, и уже вызвали полицию. Упоминание об органах правопорядка несколько просветлило его сознание, и он медленно, словно в бреду, вошел в маленькую прихожую, а я торопливо стала тянуть его за рукав внутрь.

Войдя, он таки решился обнять меня, скованно, хотя от него слегка несло вчерашним вечером. Я прижалась к его потертой клетчатой фланелевой рубашке и пробубнила, что пора бы ему купить новую, сколько лет можно таскать одну и ту же. Я не пыталась освободиться из его объятий, и в конце концов ему ничего не оставалось, кроме как прорычать мне в волосы: что за хрень у тебя с лицом.

Наконец он меня отпустил. Сел за стол и продолжал рассматривать меня, слегка склонив голову и приоткрыв рот.

— Мам, — сказал он. — Ну правда. Что у тебя с лицом?

— Неужели настолько плохо, — проворчала я в ответ, — что даже собственный сын испугался, хотя вроде большой мальчик.