История Франции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако ни явления подобного типа, ни само разнообразие форм крестьянской зависимости не дают оснований считать процесс феодализации во Франции незавершенным. Нигде и никогда феодальное крестьянство не было вполне однородным по своему положению и обязанностям. Для определения завершенности процесса феодализации гораздо важнее то, что основное средство производства — земля — составляло монопольную собственность господствующего класса, т. е., как уже было сказано, могло принадлежать лишь феодалам.

Одной из особенностей аграрного строя Франции было раннее исчезновение манса, т. е. тяглового надела определенной величины. Первоначально он был довольно велик и соответствовал (более или менее) большой семье. Затем на нем появилось несколько малых семей. Процесс распадения манса, начавшийся уже в IX в., завершился в X–XI вв. В экономически передовых областях он происходил скорее, в других — медленнее, но даже там не везде имело место его деление на половины, четверти и т. д., очень долго сохранявшееся в Германии и Англии. Во Франции новые тягловые единицы не были связаны с прежней, а определились в результате наследования, дробившего пахотные участки без соблюдения жестких норм единообразного надела или его частей. Причину распадения манса следует искать в подъеме сельского хозяйства. Расчистка нови, расцвет виноградарства, улучшение агротехники сыграли важную роль в сильном сокращении пахотной площади, необходимой для нормального хозяйствования малой семьи. Поэтому в первой половине XI в. отчетливо выступает система обложения повинностями не надела, но каждого крестьянского хозяйства в зависимости от его хозяйственного оснащения, т. е. наличия пашни и соответствующего количества тяглового скота.

Трудно говорить о всеобщем господстве барщины в исследуемый период. Она, несомненно, преобладала в церковных крупных сеньориях (но даже в них не повсюду), однако церкви принадлежало не более трети всех земель Франции. В светских сеньориях, особенно мелких, полевая барщина должна была уступить место натуральному оброку. Часто встречавшейся нормой полевой барщины, на которую крестьяне являлись со своим тягловым скотом и своими орудиями, были три дня в неделю. Но к этим работам добавлялись очень трудоемкие строительные и транспортные повинности. Старые (т. е. взимавшиеся и до X в.) натуральные и денежные оброки были в X — начале XI в. сравнительно невелики и составляли лишь дополнение к барщине. Однако их пропорция была более значительна в феодальной ренте, взимавшейся с крестьян, плохо обеспеченных землей, не имевших тяглового скота и не обязанных полевой барщиной.

Личные повинности зависимых крестьян отличались большим разнообразием и варьировались не только от области к области, но даже внутри одной сеньории, что в большинстве случаев объяснялось различием в их статусе, о чем уже была речь. Считается, что наиболее распространенным было сочетание четырех сервильных повинностей: 1) шеважа (т. е. «поголовного» обложения), по размерам незначительного, 2) формарьяжа (т. е. «брачного» побора за брак с лицом, не подчиненным данному сеньору), размер которого был фиксирован обычаем, 3) менморта («посмертного» побора с наследства) — обычно это была лучшая голова скота и 4) произвольной тальи, т. е. натуральных и денежных платежей по усмотрению сеньора. Материально последняя повинность была наиболее тяжелой, юридически же сервильное состояние крестьянина обычно определяла уплата шеважа.

Состояние источников не дает возможности определить хотя бы приблизительно общее число крестьян-сервов по отношению к другим группам крестьянства, повинности которых состояли из фиксированных оброков. Возможно, что в X–XI вв. сервы были не только многочисленны, но и составляли большинство [84].

Появление в X в. новых поборов и повинностей, о которых уже была речь (плата за пользование общинными угодьями, баналитеты), а также увеличение взимавшейся церковью десятины свидетельствуют об усилении феодальной эксплуатации. Но этот же факт заставляет обратить внимание и на возросшую продуктивность крестьянского хозяйства, без которой оно быстро оказалось бы на грани истощения. Несомненно, что сеньоры стремились эксплуатировать именно эту возрастающую продуктивность, создававшуюся крестьянином в своем хозяйстве, а не на барском поле; если бы дело обстояло иначе, они увеличили бы число барщинных дней. В этом отношении чрезвычайно характерен самый тип повинностей, увеличенных или впервые появившихся в X — первой половине XI в. Все они представляют собой натуральные и денежные платежи: зерно за помол и выпечку хлеба, скот и вино за пастбища и пресс, деньги за угодья и т. д. Из всех видов отработочной ренты возросли лишь строительные и транспортные работы, особенно нужные сеньорам в X–XI вв., когда Франция покрылась густой сетью замков. Полевая барщина не только не была увеличена, но даже незаметны были тенденции к ее увеличению.

Возможно, именно это обстоятельство наложило свою печать на характер крестьянского сопротивления в ту пору. Крестьянство отнюдь не пассивно отнеслось к усилению эксплуатации. Наиболее ярко это сказалось в восстании 997 г., вспыхнувшем по всей Нормандии[85]. Крестьяне требовали восстановления своих прежних прав на свободное и бесплатное пользование общинными угодьями. Восстание было жестоко подавлено нормандскими феодалами, объединенными под руководством герцога. Однако несомненно, что происходившее повсюду сопротивление крестьян привело к компромиссу в установлении размеров поборов за пользование общинными угодьями.

В XI–XIII вв. жизнь французской деревни стала протекать — и чем дальше, тем все больше — под значительным воздействием расцветавших в ту пору городов. Города и села были территориально связаны друг с другом; почти повсюду (кроме горных районов) городов было много и тяготевшие к ним сельские округа не превышали в диаметре 20–25 км. Городское население первоначально целиком состояло из сельских пришельцев, а в дальнейшем непрестанно пополнялось ими. Наконец, многие деревни постепенно сами превратились в города.

В X–XI вв. рост городов происходил постепенно и их экономическое воздействие на деревню не могло сказаться быстро; горожане еще не вполне оторвались от занятий сельским хозяйством. Подъем агротехники только начинался, еще велика была экономическая замкнутость областей, часты неурожаи и голодовки, вызвавшие в конце XI в. волну крестьянской эмиграции — в 1-м крестовом походе участвовало много французских крестьян. Положение стало изменяться в XII в., когда начались массовые расчистки, а быстро развивавшиеся города предъявляли все возраставший спрос на продовольствие и сырье. Кто же поставлял их на городской рынок — сеньоры или крестьяне? Чье хозяйство становилось товарным в большей степени?

Эта проблема еще не разработана в должном объеме, но уже вполне четко поставлена, в частности в советской науке. Ясно, что сперва поставщиками сельскохозяйственной продукции были как крестьяне, так и, главным образом, феодалы, причем церковные сеньоры были в этом отношении гораздо активнее светских. Однако уже в XIII в. перевес стал склоняться на сторону крестьян. В этом убеждает эволюция натуральной и денежной ренты.

В XI–XII вв. происходило постепенное вытеснение полевой барщины натуральным оброком (строительные и транспортные повинности сохранились гораздо дольше). Если обязанность работать на барской запашке свелась в конечном счете (в XIII–XIV вв.) к нескольким дням в году, то все новые повинности (баналитеты и т. п.) обязательно выражались в оброчной форме — взносах зерном, вином, скотом. Сокращение барщины означало если еще не полное исчезновение барской запашки, которое относится к XIII–XIV вв., то во всяком случае уменьшение ее до таких размеров, что она могла быть обработана несколькими дворовыми с помощью барщинников, привлекавшихся лишь на несколько дней для уборочных работ. Характерно, что уже в первой половине XII в. Сугерий, аббат крупнейшего Сен-Денийского монастыря, расположенного рядом с Парижем, роздал крестьянам немалую часть монастырской земли за натуральный оброк, чем увеличил доходы аббатства. Но в целом в церковных сеньориях барская запашка и барщина сохранялись дольше, чем в светских, где уже в XIII в. остались преимущественно лишь виноградники, луга, леса. В XV в. барская запашка исчезла даже в наиболее консервативных по типу своего хозяйства церковных сеньориях.

Благодаря росту натурального оброка в руках сеньоров скапливались немалые излишки, поступавшие на ближайший городской рынок или на местную ярмарку. Однако и крестьяне не оставались в стороне — об этом свидетельствует хотя и медленное, но неуклонное возрастание в XII в. денежного оброка (ценза). С XIII в. перевес склонился в пользу товарности крестьянского хозяйства и отчетливо наметился путь дальнейшего развития французского крестьянства в сторону упрочения его экономической самостоятельности и социальных позиций.

Преодоление феодальной раздробленности

Начавшийся в XIII в. процесс преодоления феодальной раздробленности представлял собой закономерное следствие подъема городов и сельского хозяйства. Следует подчеркнуть, что представление о «собирании земель» только из центра (т. е. королями) является упрощением. На деле сперва происходило усиление политической власти всех территориальных владык, в том числе и короля, в пределах их владений, и оно совершалось более или менее синхронно и единообразно по всей стране. Лишь затем началось расширение королевского домена за счет крупных феодальных владений, т. е. складывание национального государства.

Раздробление политической власти между членами господствующего класса, достигшее апогея в середине XI в., естественно, привело к обострению политических противоречий между отдельными его группами, сформированными на основе вассальных связей по территориальному принципу. Низшие рыцари не представляли собой в ту пору цельной для всей страны политической силы; они зависели от своих сеньоров и распадались на подчиненные им отряды. Королю, герцогам, графам необходимо было в первую очередь ликвидировать своеволие и независимость своих прямых вассалов (баронов), т. е. феодалов среднего ранга. Французские местные хроники XI–XII вв. изобилуют рассказами о бесчисленных военных экспедициях и сражениях, о денежных сделках, удачных брачных договорах и т. п., ценой которых добывалось реальное господство графа или герцога сперва над сравнительно небольшими территориями, затем над всем графством или герцогством[86]. Длительность этого этапа, занявшего собой XI–XII вв., объясняется как немалым числом непокорных баронов, так и относительно слабыми силами самих феодальных владык, располагавших вначале лишь своими рыцарскими отрядами и денежной помощью церкви, на земли и богатства которой претендовали бароны. В XII в. сильную поддержку централизаторским усилиям стали оказывать города, предоставляя деньги и вооруженные отряды городской милиции. Известная политическая консолидация больших областей отвечала насущным потребностям городов и помогала им в борьбе с их сеньорами за коммунальную свободу. На данном этапе союз городов с властителями крупных феодальных княжеств характерен для всей страны: он естественно вытекал из общности целей обеих сторон, заинтересованных во внутреннем порядке и безопасности торговых путей.

В результате к концу XII в. эта политическая консолидация областей заметно продвинулась вперед, особенно в экономически развитых районах (в гористых областях она растянулась на больший срок). Вместо «разбойничьих» замков, во всех стратегически и экономически важных пунктах возвышались крепости, начальники которых (шателены) были поставлены королем (или, соответственно, герцогом, графом). Дороги, рынки, переправы охранялись; королевский (герцогский, графский) суд был доступен для всех лично свободных людей. Дворянская вольница оказалась под известным контролем.

Успех этой политики был в немалой степени обеспечен эмиграцией значительной части французского рыцарства и баронов. В XI в. они составили армию нормандского герцога Вильгельма Завоевателя и помогли ему захватить Англию; они воевали с арабами в Испании, они же с конца XI в. и вплоть до конца XIII в. решительно преобладали во всех крестовых походах на Ближний Восток и в духовно-рыцарских орденах. Порой эта эмиграция принимала массовый характер (в завоевании Англии в 1066 г., в первом крестовом походе и т. д.). Причина ее крылась в материальной необеспеченности младших сыновей в рыцарских семьях — их сеньории были невелики и не допускали дробления, а земельный фонд многих областей Франции был уже в ту пору почти целиком освоен. Эмиграция была для этих «странствующих рыцарей» едва ли не единственным способом заполучить фьеф или нажить богатство где-то на чужбине. Поэтому избыточная — и наиболее предприимчивая — часть французского дворянства систематически покидала родину иногда на долгие сроки, а порой и навсегда [87].

Однако если деятельность королей по наведению порядка внутри домена вначале ничем не отличалась от аналогичной деятельности герцогов и графов, то вскоре к ней добавилась еще и задача расширения владений. Нельзя сказать, что у других владык не было таких же тенденций, но реализовать их было труднее — им ставили предел естественно сложившиеся границы герцогств и графств. Король же смог перешагнуть границы небольшого графства Парижского — в первую очередь в силу своего положения главы феодальной иерархии и верховного государя (суверена) над всей территорией страны. Под его властью накапливались различные территории (целые графства или их части), в то время как объединение под владычеством кого-либо из герцогов или графов нескольких крупных владений было, как правило, недолговечным.

Кроме того, Капетинги очень быстро утвердили на практике принцип наследственности королевской власти путем приобщения к управлению старшего сына и его коронации еще при жизни отца. Благодаря бракам с последними наследницами каролингской династии, они упрочили династическую преемственность с Каролингами и унаследовали некоторые их поместья, разбросанные по северо-восточным областям. К тому же почти все графы в этой части страны были прямыми вассалами короля, и он вмешивался в их дела всякий раз, когда представлялся повод. Очень большую роль сыграло при этом освобождение городов, расположенных во владениях прямых вассалов, так как именно в качестве суверена король подтверждал городские «хартии вольностей» и получал за это деньги. В конце XII в. денежные доходы королевской казны уже достигали изрядных сумм, что позволяло королю покупать отдельные графства и епископства. Такими способами, а также наследованием владений при бездетности сеньоров, удачными браками членов своей семьи короли капетингской династии — Генрих I (1031–1060). Филипп I (1060–1108)[88], Людовик VI (1108–1137) и Людовик VII (1137–1180) постепенно наращивали домен, превращая его в компактный комплекс наилучших во Франции плодородных земель, расположенных по среднему течению важнейших водных артерий — Сены и Луары[89].

Среди многих городов королевского домена все более и более выделялся Париж, превращаясь в крупнейший экономический, политический и культурный центр страны.

Однако во второй половине XII в. на пути утверждения власти короля в крупных княжествах Северной Франции встали серьезные препятствия. В 1154 г. граф Анжуйский Генрих стал английским королем, начав династию Плантагенетов. Его владения во Франции чрезвычайно увеличились еще в 1152 г., когда он женился на герцогине Альеноре Аквитанской сразу после ее развода с Людовиком VII. В качестве английского короля он владел также Нормандией и Мэном. У Капетингов оказался очень сильный и опасный враг, запиравший выходы к морю по Сене и Луаре и препятствовавший дальнейшей концентрации северо-западных земель вокруг королевского домена.

Филипп II (1180–1223), прозванный Августом, приложил значительные усилия, чтобы овладеть Нормандией и луарскими графствами Плантагенетов. Сперва он расширил свои владения на северо-востоке, использовав права суверена в борьбе, разыгравшейся вокруг наследования крупных графств, и присоединил в 1186 г. Вермандуа, а в 1189 г. Реймское графство. Он был женат на наследнице графства Шампань, что обещало в дальнейшем присоединение этой большой пограничной области, а пока позволяло употребить ее ресурсы на борьбу с Англией. В начале XIII в. король перешел в решительное наступление и за четыре года (1202–1206) отвоевал Нормандию, Мэн, Анжу и Турень. В 1213 г. он подчинил центральную область Овернь (графство Берри было присоединено еще в 1189 г.), в 1214 г. — Артуа на крайнем северо-востоке. В итоге основные северные области и часть центральных оказались прочно сплоченными вокруг Парижа. Капетинги реально властвовали над половиной Франции.

XIII век по праву считается периодом блестящего расцвета феодальной Франции. В это время королевский домен охватил уже значительную часть страны, так как были присоединены также Пуату, Шампань, графство Тулузское, некоторые графства Аквитании. Крестовый поход северофранцузских рыцарей на юг (так называемые альбигойские войны), где получила широчайшее распространение ересь катаров[90], привел в конце концов к тому, что государем богатого Лангедока стал французский король. В начале XIV в. английские владения были сведены к прибрежной полосе между Бордо и Байонной, а королевский домен простирался от Фландрии до Средиземноморья, охватывая примерно три четверти территории страны; вне его оставались только Бургундия, Бретань и несколько аквитанских графств.

Внутренняя организация домена отличалась немалой пестротой. Присоединяя крупное феодальное владение, король в ту пору не переделывал его административной структуры. Он только замещал собой бывшего герцога или графа, перенимая все его политические и сеньориальные права. Он даже не всегда (особенно на первых порах) мог назначать на важнейшие посты своих ставленников, так как обычно торжественно обязывался соблюдать привилегии и кутюмы (местное право) провинции и не посягать на ее «вольности», среди которых едва ли не первое место занимали притязания местных феодалов на все административные функции. Поэтому специфика провинциального управления продолжала сохраняться и после присоединения, но следует учесть, что за вычетом нескольких действительно важных особенностей (главным образом в области налогов) она касалась деталей. По своему существу структура всех французских областей была в основном однотипной. Кроме того, в XIII в. короли еще не обладали достаточными возможностями для полной унификации страны — на это потребовалось почти пятьсот лет.

Деятельность Филиппа II Августа и особенно Людовика IX (1226–1270), прославившегося своим благочестием и мудростью, преследовала несколько целей: унифицировать хотя бы до известной степени управление доменом в узком смысле слова (т. е. теми владениями, где король имел всю полноту феодальных прав, включая и сеньориальные), организовать центральное управление в соответствии с расширившейся территорией, ликвидировать не только феодальную анархию, но и, по возможности, ее причины. Главные результаты предпринятых мер заключались в следующем[91].

Управляющие королевскими землями и чиновники королевских судов (прево, бальи, сенешалы), т. е. представители интересов короля как крупнейшего феодала всего королевства, внедрились во все провинции и образовали на местах как бы ячейки королевского аппарата. При слабых еще в ту пору экономических, социальных и административных связях наличие повсюду королевских чиновников, которые ревностно изыскивали (будучи в этом материально заинтересованы) предлоги для того, чтобы вмешаться в юрисдикцию сеньоров всех рангов и ущемить их судебные права и доходы, сыграло самую положительную роль. Королевские суды приобрели повсюду значительный авторитет. В них можно было апеллировать на любое решение феодальных судов, а важнейшие уголовные дела рассматривались только в королевском суде. Туда же мог обратиться любой феодал, получивший вызов начать феодальную войну, и суд рассматривал дело по существу. Этим способом для феодалов если не пресекалась, то затруднялась возможность с помощью оружия решать свои территориальные, имущественные и тому подобные споры.

В Королевском совете — высшем политическом и административном органе государственной власти — происходила некоторая дифференциация функций. Выделилась особая судебная палата — Парижский парламент, ставший верховным судом всей страны (но за ним остались и многие административные обязанности). В Королевском совете существенную роль стали играть незнатные советники — знатоки права (легисты).

Королевская золотая монета, благодаря своему хорошему качеству и стабильности, начала вытеснять монеты, выпускавшиеся крупными феодалами. Это укрепляло и расширяло торговые связи. В XIII в. король стал признанным сувереном почти всех городов; они находились под его покровительством и защитой, уплачивая в казну фиксированный побор (городскую талью).

[84] Источники лучше всего обрисовывают положение крестьян в церковных сеньориях. Именно там большинство крестьян состояло из сервов. Однако церковь владела лишь примерно третью земли.

[85] А. С. Бартенев. Из истории крестьянского восстания в Нормандии в конце X в. — «Уч. зап Пед. ин-та. им Покровского», т. V. Д., 1940.

[86] Наиболее отчетливо этот процесс накопления владений на раннем его этапе прослежен для королевского домена (W. M. Newman. Le domaine royal sous les premiers capetiens (987-1180). Paris, 1937), но и в крупных феодальных владениях он происходил аналогичным образом. См., например, о Бургундии исследование Ришара (J. Richard Les dues de Bourgogne et la formation du duche du XI au XIV s. Paris, 1954). См. также сведения в многочисленных монографиях по истории всех французских провинций, изданных в сериях «Les anciennes provinces de France» и «Que saisje?»

[87] G. Duby. Dans la France du Nord-Ouest au XIIе siecle: les «jeunes» dans la societe aristocratique. — «Annales E.S.R.», Paris, 1964, № 5.

[88] Франция XI в. и ее короли хорошо изображены в историческом романе А. Ладинского «Анна Ярославна — королева Франции» (М., 1961). Анна была женой Генриха I.

[89] J. Lemarignier. Le gouvernement royal aux premiers temps des Capetiens (987-1030). Paris, 1965; M. Pacault. Louis VII et son royaume. Paris. 1964.

[90] О значении антицерковной ереси катаров см.: И. А Сидорова. О некоторых проблемах исследования средневековой культуры Франции. — «Вестник истории мировой культуры», 1961, № 6.

[91] Детальный обзор всех королевских, сеньериальных и церковных учреждений см. в большом коллективном труде под редакцией проф. Ф. Лота и Р. Фавтье: F. Lot et R. Fawiier. Histoire des institutions frangaises au moyen age, t. 1–3. Paris, 1957–1962.