Ричард I Львиное Сердце: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всегда неприятно поражало, что он, не назначив наследника, выступил в крестовый поход. Состоявшееся затем в Мессине провозглашение Артура престолонаследником дало повод упрекнуть его не только в упущении, но и в недальновидности. Правда, необходимо представить, к какому маскараду ему пришлось прибегнуть из-за Алисы: ведь его официальная невеста не была его настоящей избранницей, и свадьба с Беренгарией должна была состояться в ближайшее время, — впрочем, важнейшая мера для сохранения порядка престолонаследия, — перед нами уже как fait accompli (свершившийся факт). Так как безопасность Вексена зависела от продолжительности помолвки с Алисой, ему пришлось вести переговоры о заключении брака с другим семейством, в то время, как его официальная помолвка еще не была расторгнута. Эти переговоры были настолько хорошо засекречены, что ни один из летописцев не имел в своем распоряжении информации ни о времени их проведения, ни об их характере. Нам лишь известно, что Ричард перед самым началом крестового похода, в условиях крайнего дефицита времени все же совершил «экскурсию» на крайний юг своего государства, а именно, в графство Бигорр, где приказал повесить одного владельца замка, который ограбил паломников из Сантьяго. За этим следует сообщение о том, что 6 июня 1190 года Ричард был уже в Байонне. Нельзя не заметить, что в это время он находился в непосредственной близости от границы с Наваррой и, вполне возможно, истинная цель его поездки заключалась в завершении переговоров о браке во время встречи с королем Санчо VI. Приезд Беренгарии в качестве невесты к чужому жениху настолько же необычен, как и выступление короля в поход, который мог неизвестно чем закончиться, без назначения наследника престола. Однако между двумя решениями, касающимися семейной политики Ричарда и принятыми в Мессине, — о расторжении помолвки с Алисой и провозглашении Артура наследником — прослеживается определенная связь. Филиппу, пока он находился в Сицилии, нелегко было бы разжечь войну в Нормандии, а также войти в сговор и переманить на свою сторону английского престолонаследника.

И для Ричарда, очевидно, было крайне важно помешать Филиппу, пока тот еще находился недалеко от Франции, найти себе союзника в борьбе против него. Так, не торопясь с провозглашением наследника, можно было выиграть время. Выбор, павший на Артура и чреватый серьезными последствиями, был сделан, когда велись мирные переговоры с королем Танкредом после взятия Мессины, и нашел свое отражение лишь в приложении к имени племянника, которому предстояло жениться на дочери сицилийского короля. В письме, содержание которого передает Говден, не указывая на дату его написания, Ричард информирует Танкреда о результатах переговоров с его представителями. При этом в письме есть упоминание об «Arturum egregium ducem Britanniae, carissimum nepotem nostrum et haeredem, si forte sine prole nos obire contigerit»[54]. Об этом же идет речь и в его письме к папе Клементию, датированном 11 ноября 1190 года. То, о чем здесь говорилось как о само собой разумеющемся, а именно, о праве Артура на престолонаследие, было довольно спорным в правовом отношении, а с прагматической точки зрения — и вовсе абсурдным. Как можно было отдать предпочтение ребенку, которому было всего три с половиной года и которого французский король тотчас же постарался бы взять под опеку, как это уже случалось в прошлом, а не двадцатилетнему Иоанну? Никто не был готов увидеть в ребенке нелюбимого Готфрида и враждебной Констанции наследника королевства, и меньше всех Иоанн. Ведь именно его, а не Артура, который ни до того, ни после не чувствовал по отношению к себе заботу дяди, Ричард незадолго перед этим щедро одарил, так что летописцы и историки опять сделали из этого несколько поспешные выводы о его особенной любви к Иоанну. Когда Ричард в декабре 1189 года покинул Англию, во владении его брата находилось шесть графств, независимых в финансовом и правовом отношении, что затрудняло Лоншану осуществлять контроль над королевством. Во Франции же, напротив, у него было только маленькое, расположенное в центре Нормандии, графство Мортен, которому он и был обязан своим графским титулом. Французская граница была далеко. Его владения в Англии точно так же находились внутри государства, вдали от возможного места вторжения, в юго-восточном Кенте, и далеко от шотландской границы. Коль скоро Иоанна нельзя было интернировать — такая мера предосторожности была бы вопиющей несправедливостью по отношению к нему — то ему нужно было предоставить поле деятельности и определить сферу влияния. И Ричард был весьма далек от того, чтобы слепо ему доверять: замки, расположенные во владениях Иоанна, он сделал своими опорными пунктами, а тот должен был поклясться не посещать Англию в течение трех лет — именно столько Ричард предполагал находиться вдали от своего государства, как впоследствии и оказалось. Но весной 1191 года на семейном совете в Нормандии по ходатайству матери это условие, как известно, было отменено. При этом, вероятно, исходили из следующего соображения: если запретить Иоанну посещение Англии, то единственным местом его пребывания станет Франция, а это было весьма нежелательно. Должно быть, за него поручилась Элеонора, и ей действительно, некоторое время удавалось держать его в узде. Так у верховного юстициария Лоншана и его преемника появилась новая и весьма обременительна» обязанность, с которой необходимо было справляться. Таким образом, готовясь к крестовому походу, Ричард обстоятельно занимался Иоанном и, возможно, постепенно пришел к окончательному решению.

Ему было хорошо известно, какой удар он нанес брату, назначив Артура престолонаследником. Это назначение, которое не было даже завещательным распоряжением и с правовой точки зрения ни к чему не обязывало, что очень умаляло его значение, все же тотчас вызвало действия со стороны Иоанна. В одном из сообщений Ньюбурга можно найти подтверждение того, что были сразу же предприняты соответствующие превентивные меры. Наш йоркширский автор утверждает, что знает о тайном послании Лоншана к шотландскому королю, в котором тому был предложен союз, выгодный для Артура. По его мнению, именно ненавистный канцлер побуждал короля к назначению Артура с тем, чтобы самому стать регентом несовершеннолетнего короля. Скорее всего, это приказ установить союз с Вильгельмом Шотландским исходил от Ричарда, так как тот постоянно заботился о том, чтобы сосед сохранял нейтралитет. Поскольку шотландский король был ближайшим родственником Артура по материнской линии, ожидалось, что после провозглашения наследника между Шотландией и Иоанном возникнет барьер, и, вероятно, это и было главной задачей. После того, как Шотландия перестала находиться в ленной зависимости от Англии, провозглашение Артура наследником стало очередной мерой безопасности, которая призвана была обеспечить защиту от возможной шотландской интервенции. И Иоанн не нашел бы здесь союзников, так как король Вильгельм был официально поставлен в известность о назначении Артура.

Следовало ожидать, что Иоанн будет бороться за свое право на наследство. Равным образом можно было предсказать поведение Филиппа, и здесь мы подходим к сути теории политической системы безопасности — он встал бы на сторону Иоанна. Именно своей предсказуемостью ситуация и была, надо полагать, обязана этому странному назначению Артура: Ричард считал, что Иоанн в качестве союзника Филиппа был менее опасен. А это означало, что Иоанн был заранее выбран своим братом на роль повстанца. Впрочем, в 1193 году, казалось, Ричарда не особенно волновали интриги его брата, а в 1194 году он сразу же простил их ему. Поэтому главным объектом политических маневров, конечно же, становится французский король: с провозглашением престолонаследником Артура ему был предопределен партнер-коллаборационист. Таким образом, за относительно короткое время ему уже во второй раз приходилось в вопросе английского престолонаследия становиться на сторону, определенную Ричардом: сначала он поддерживает его самого, а потом — Иоанна. Как и в первом случае, не следует полагать, что Филипп действовал необдуманно. Очень вероятно, что, поддерживая Ричарда, он преследовал свои собственные цели, которые, правда, впоследствии не осуществились. Решающим было то, что французский король не нашел бы себе союзников в Бретани. Зачем бретонцам восставать против Ричарда, если он назначил их юного герцога престолонаследником? Эта провинция и впоследствии, до возвращения Ричарда, оставалась спокойной, к чему он и стремился. О том, что и в Мессине его интересовала Бретань, мы уже отмечали в связи с договором, подписанным в марте 1191 года. Ее геополитическое положение — ключ к пониманию ситуации в целом.

Отец Артура, Готфрид, был дорог Филиппу тем, что, благодаря ему можно было бы осуществить французско-бретонский охват центра Анжу, а также Нормандии и Пуату, и это же в глазах Филиппа придавало большое значение и его сыну. Как известно, именно этот план и был реализован после смерти Ричарда. В то время как Анжу, Мен и Турень поддержали Артура, бретонцы вступили в Анжер, а французы — в Тур. В опасности такой ситуации Ричард убедился только год назад: он и Филипп вели в этом регионе войну против Генриха II; сразу после смерти отца он начал избавляться от коллаборационистов, среди которых встречались также и бретонцы. Таким образом, он лишал французского короля доступа к его племяннику, нацеленному на интервенцию. В то время, как за ним находилась целая, да к тому же ненадежная, провинция, имевшая важное стратегическое положение, за Иоанном во Франции не было никого. Это должно было сильно ослабить значение последнего в качестве французского союзника, но у Филиппа не оставалось выбора. На случай своего возвращения Ричард значительно повышал таким политическим решением военную безопасность своих континентальных владений, в случае же своей смерти, он создал бы для своего реального преемника — брата — оптимальные условия для борьбы за власть: он обеспечил бы ему поддержку французского короля, смог бы он добиться этого прямым путем? Впрочем, осенью 1191 года под покровительством Уолтера Руанского Иоанн был признан в Англии наследником. Человек, о котором Ричард писал, что открыл ему свое сердце и поверил свои «secreta»[55], хотя и был верховным юстициарием, не сделал ничего для сохранения за Артуром права на престол, а искал взаимопонимания с Иоанном.

Следуя этой теории, можно рассматривать дальнейшее поведение Ричарда в вопросе престолонаследия. На смертном одре он назначает Иоанна своим преемником, и королева Элеонора, присутствовавшая при его смерти, делает все, от нее зависящее, чтобы поддержать своего младшего сына на пути к престолу. Можно было отклонить требуемую Францией передачу Артуру Анжу, Мена и Турени и еще в тот же год остановить опасное развитие ситуации. Если серьезно относиться к провозглашению в 1190 году Артура наследником, то встает вопрос, что же тогда могло привести к пересмотру этого решения в 1199 году, ведь с годами позиция племянника должна была бы, скорее, укрепиться.

Именно Иоанн, который скомпрометировал себя изменой и нерассудительностью, уже с 1197 года становится официальным престолонаследником. То, что Артур в то время находился под опекой Филиппа, вероятно, не имело решающего значения, так как уже год тому назад произошел случай, показавший, что у бретонца не осталось больше никаких шансов на престол: вызвав в 1196 году своего тогда уже девятилетнего племянника, Ричард удалил его от Филиппа. Это имело смысл лишь в том случае, если существовала возможность того, что в качестве правозащитника выступит французский король. Наверное, маневр 1190 года был впоследствии разгадан бретонцами. Тогда Артур, как перед ним и Иоанн, нашел свою дорогу назад к Ричарду и, таким образом, мог бы быть в его распоряжении в 1199 году. Но ничто не говорит о том, что после 1190 года Ричард тоже только выбирал между Артуром и Иоанном: он неизменно покровительствует Иоанну, тогда как провозглашение престолонаследником Артура было лишь временным соглашением, о чем нетрудно догадаться. То, что это решение как нельзя лучше учитывало нужды государственной безопасности, означало, что поведение, на первый взгляд непонятное, не следует воспринимать как бессмысленное и безответственное. Уловка тем эффективнее, чем меньше шансов сразу же ее разгадать.

Наш последний скользящий луч в этой связи должен коснуться королевы-матери. В конце она активно выступает за Иоанна против Артура, и мы видим ее в начале правления Ричарда в раздумьях об Иоанне. Биографы Элеонорысклонны без достаточных оснований объяснять все решения Ричарда ее влиянием на него, не задаваясь вопросом, почему ей, всегда помогавшей хорошими советами, которыми он всегда пользовался, не удалось убедить своего сына исполнить столь важную королевскую обязанность, как решение вопроса о престолонаследии перед выступлением в крестовый поход. И так как провозглашение Артура престолонаследником произошло, конечно же, не по ее инициативе, напрашивается вывод о том, что Ричард был далеко не таким послушным сыном, каким его считали. Однако, по-видимому, преобладает ошибочное мнение: мол, когда он принимал решения, не посоветовавшись с ней, то ничего хорошего из этого не выходило. Но, несмотря на это, личность Элеоноры представляется достаточно значительной, чтобы уделить ей некоторое внимание.

Алиенор, как ее называют в источниках, родилась, вероятно, в 1122 году. Она была внучкой знаменитого Вильгельма IX Аквитанского, и к ней перешло право на Тулузское графство, которое тот получил от своей супруги. Претендовали на эту территорию по очереди оба супруга Элеоноры и — еще упорнее — ее сын Ричард. Так как ее отец умер незадолго до ее первого бракосочетания в 1137 году, то к моменту свадьбы с лишь ненамного старшим ее французским престолонаследником Людовиком, она уже успела стать герцогиней. А так как во время торжественного переезда новобрачных из Бордо на север умирает и Людовик VI, то несовершеннолетняя супружеская чета вступает в Париж как король и королева. Для небольшого французского королевства настают бурные времена, и за начавшиеся вскоре военные невзгоды ответственность вполне справедливо возлагают на юную Элеонору. Судя по описаниям, она была чрезвычайно красивой женщиной, и проходят годы, прежде чем преданный ей Людовик сумеет найти в себе силы переключиться в вопросах политики на советника, которого завещал ему отец, аббата Сюжера Сендениского. Истории о супружеской неверности Элеоноры — большинство из них относится ко времени второго крестового похода — проверить невозможно. Но в том, что она, как рассказывают, часто жаловалась, что вышла замуж за монаха, — так как Людовик был очень набожным, — находит отражение совершенно иное, отличное от господствовавшего в Иль-де-Франс в первой половине столетия мироощущение. К культурному своеобразию юга, чье превосходство в искусстве убедительно и по сию пору, относилась и совершенно светская, враждебная церкви культура миннезингеров с ее особым пониманием любви. Большая свобода нравов определялась уже самими культурными традициями, отсюда же проистекало главенствующее положение жены над мужем и высокая степень ее самостоятельности. Мы узнаем, и это совершенно необычно, что во время семейного кризиса в Антиохии именно она заводит речь о расторжении брака, и как знать, не она ли выступила инициатором развода в 1152 году, которого Людовик все-таки добился якобы ввиду отсутствия престолонаследника. Уже спустя два месяца, вероятно, в возрасте 30 лет, она выходит замуж за девятнадцатилетнего Генриха Плантагенета. Это, по-видимому, указывает на предварительное соглашение, и в этой связи его несколько неожиданный приезд летом 1151 года в Париж с отцом, быть может, и был не чем иным, как подготовкой этого брака. Во всяком случае, насильно выдать замуж Элеонору никто бы не смог, поэтому, надо полагать, ей понравился будущий супруг. Ньюбург даже считает, что новый муж ей подходил больше. Ведь Генрих, несмотря на свою молодость, уже был незаурядной личностью. Неизвестно лишь, когда Элеонора впервые испытала на себе всю пагубную силу его характера.

Спустя два года после свадьбы на ней снова была корона, на сей раз английская — она получила ее вместе с Генрихом. В качестве приданого она принесла ему Аквитанию; это означало, что расширение пределов анжуйской империи завершено. Для Элеоноры началась неугомонная кочевая жизнь, посвященная исполнению королевских обязанностей и время от времени прерывавшаяся растянувшейся на десятилетие вереницей родов. Как правящая королева она представляла короля в Англии и континентальных владениях во время его отсутствия, и это свидетельствует не только о ее незаурядных политических способностях, но и о полном взаимопонимании с мужем в вопросах политики, существовавшем в то время. Их личные чувства друг к другу не поддаются объяснению. Согласно легенде Элеонора из ревности убивает многолетнюю любовницу Генриха, Розамунду Клиффорд. Обвинение это, однако, столь же необоснованно, как и попытки объяснить-ее восстание против мужа разочарованием в любви. То, что супруг ее вовсе не монах, она выяснила довольно скоро: когда Элеонора выходила за Генриха замуж, у того уже был, по крайней мере, один незаконнорожденный сын, Готфрид, и брак, вероятно, ничего не смог изменить в его образе жизни. Кроме того, продолжительные разлуки, связанные с исполнением королевских обязанностей, вовсе не способствовали укреплению семьи. Хотя не следует переносить на них наши собственные представления об идеальной супружеской паре: сердцу женщины той эпохи ближе был тезис трубадуров о несовместимости любви и брака. Целью последнего были концентрация власти и обеспечение преемственности престолонаследия. И в этом отношении ее союз с Генрихом был на редкость удачным. Но, несмотря на все это, она не была довольна. В 1168 году Генрих посылает ее представлять свои интересы в мятежную Аквитанию, и в конце 60-х — начале 70-х ее королевский двор в Пуатье превращается в блестящий центр культуры. В то время Ричард находится на ее попечении. В 1173 году она поднимает в своих владениях восстание — еще один неслыханный скандал — против своего супруга и посылает юного Ричарда, уже год как ставшего герцогом Аквитанским, вместе с братом Готфридом к участвовавшему в мятеже престолонаследнику Генриху, который бежал ко двору французского короля. В борьбе против второго мужа она ищет поддержки у первого. Ведь первый, Людовик, все еще оставался сюзереном Аквитании, правда, лишь формально. И с политической точки зрения, да и просто по-человечески, вполне понятно, что жесткий авторитарный стиль правления Генриха и то, что он принимал решения, касавшиеся ее владений, совершенно с ней не считаясь, могли вызвать возмущение жены, не привыкшей к женской покорности. Правда, это было ее последнее самостоятельное решение на последующие 16 лет, так как, задержав переодевшуюся в мужское платье и спасавшуюся бегством Элеонору, Генрих до самой своей смерти содержал ее под стражей в различных английских замках, что, однако, вовсе не исключало ее появления при дворе на Рождество и на семейные торжества.

Нас же, прежде всего, интересует портрет Элеоноры в зрелом возрасте. С ее возвращением в общество в 1189 году число сообщений о ней в хрониках увеличивается. Девиз называет ее бесподобной женщиной; для Ньюбурга она женщина, позабывшая о своем возрасте, — на ту пору ей было уже под семьдесят. Кем бы она ни была раньше, теперь все единодушно сходятся на том, что она искренне заботится о согласии и мире, выступая в роли, прямо противоположной той, в которой ее обвиняли прежде. Не следует, однако, игнорировать тот факт, что делала она это ради своего любимого сына, но, если заглянуть вперед, можно увидеть, что после смерти Ричарда, она также заботится и об интересах Иоанна. Она была очень сострадательной, сообщает Девиз, к тому же красивой, скромной, умной, и только однажды он вспоминает о грехах молодости в Святой Земле, в которых ее упрекают другие. В ее поступках в зрелом возрасте легко угадываются энергичность и доброе сердце, но другие черты характера остаются в тени. Следует также сказать о том, что ни один из летописцев не упрекает ее в честолюбии или стремлении к власти. Для ее отношений с Ричардом во время его правления характерно то, что она во всем поддерживает своего сына, как вначале, так и после его возвращения в Англию в 1194 году. Она с ним и не только, когда тот на вершине славы, — во время его отсутствия она всегда готова выступить на его стороне в решающий момент, действуя осторожно и быстро. В конце концов, отходит от политики. Но в 1199 году в минуту опасности Элеонора снова покидает свою резиденцию в Фонтевро, хотя ей уже за семьдесят, и с присущей ей неиссякаемой энергией сначала помогает Иоанну укрепиться в Аквитании, а затем совершает еще одно путешествие через Пиренеи за другой испанской невестой — как в свое время за Беренгарией для Ричарда — на этот раз за Бланкой Кастильской для французского престолонаследника, будущего Людовика VIII. Это поручение имело отношение к мирному договору между Иоанном и Филиппом, и то, что она не отказалась его исполнить, свидетельствует о ее согласии с проводимой в то время политикой.

Гиральд и Дицето подчеркивают покорность Ричарда своей матери. Этим он заглаживает свою вину перед отцом, считает Дицето, и еще он сравнивает Элеонору с орлицей из пророчества Мерлина, любующейся своим третьим орленком. На самом же деле оценить ее влияние на Ричарда не так-то просто. И если говорят, что несколько раз он следовал ее советам, то это еще ничего не означает, и поэтому ее значение в этой роли остается таким же неопределенным, как и других советников. В 1189 году Ричард предоставляет Элеоноре тройное вдовье право королевы, при вступлении на престол уполномочивает ее представлять свои интересы в Англии, поручает ей в 1190–1191 годах поехать в Наварру и доверяет ей выполнение дипломатических поручений в Риме. Известно, что в это же время она встречается с Генрихом VI в северной Италии. Она не была официально провозглашена правящей королевой на время отсутствия Ричарда, но после того, как Иоанн теряет авторитет в Англии, к ней переходят функции верховной контролирующей инстанции. И дело скорее не в прямых распоряжениях Ричарда, а в том, что ни у кого не было ни малейших сомнений в ее лояльности к королю-сыну. Нельзя упрекнуть Элеонору в том, что она была властолюбивой королевой и навязчивой, неуступчивой матерью только потому, что она иногда принимала участие в управлении государством, да и сам сын, бесспорно, несколько раз просил ее об этом. Судить о ней лучше всего по ее деятельности в то время, когда Ричард находился в крестовом походе и в плену. Тогда она добилась нескольких значительных успехов. Несмотря на личную привязанность к своему сыну и политический опыт, который она могла использовать для упрочения королевской власти в Англии в 1192–1193 годах, нельзя не отметить возникшего впоследствии расхождения во взглядах между Элеонорой и Ричардом, вследствие которого она, несомненно, утрачивает свое влияние на сына: если она старалась сделать все для достижения мира, то Ричард отдавал предпочтение войне. Но ни время, ни французский король не считались со стремлением старой королевы к миру, и то, что она привозит заклятому врагу энергичную королеву и правительницу, свою внучку Бланку, оказывается далеко не в интересах государства Анжу. А именно о них она везде и всегда заботилась, хотя, как политику, ей, конечно, были ближе ее родовые владения. Пока Ричард был только герцогом Аквитанским, их интересы совпадали. Его испанский брак, традиционный для аквитанских герцогов, и экспансионистская политика в отношении Тулузы доказывает это. Во второй же половине правления внимание Ричарда переместилось на север. Его система союзов служит интересам Нормандии, а не Аквитании, как прежде. Поэтому уменьшилась и потребность в посреднических услугах Элеоноры. С 1194 по 1199 год мы слышим о ней только один единственный раз, а именно, когда она хотела заступиться за одного француза, который был личным врагом Ричарда, вновь приняв на себя роль посредника, но на этот раз ее миссия потерпела драматическую неудачу и не была одобрена сыном.

Заканчивая рассказ об Элеоноре, мы вместе с тем покидаем круг домашних проблем Ричарда, чтобы проследить его дальнейшую судьбу в крестовом походе.

В КРЕСТОВЫЙ ПОХОД НАПРАВЛЯЯСЬ

МЕССИНА

Самый профессионально подготовленный и организованный до той поры крестовый поход начался с выступления из Везеле в направлении Лиона армий вновь подружившихся Филиппа и Ричарда, флот которого уже продвигался на юг вдоль атлантического побережья Испании. Принципиальная новизна его заключалась в двух принятых Ричардом стратегических решениях: во-первых, до театра военных действий решено было добираться морским путем, во-вторых, использовать с этой целью собственный флот. Решения эти были основаны на изучении горького опыта, накопленного за время предыдущих походов: сухопутный маршрут через Византийскую империю был сопряжен с бесчисленными тяготами и лишениями и чреват неизбежными стычками с сельджуками в Анатолии. К тому же именно в это время движение крестоносцев понесло невосполнимую утрату — германцы лишились своего императора. До своей гибели 10 июня 1190 года в реке Салеф, испытывая тяжелые лишения, он больше года находился в пути. За 40 лет до этого мать Ричарда, тогда еще юная французская королева, проделала этот нелегкий сухопутный переход в составе армии крестоносцев, и именно этот, второй крестовый поход мог служить прекрасным примером того, как их не следует проводить.

До Палестины необходимо было добраться по возможности быстрее и без лишних задержек, не испытывая нужды в воде и пище и не опасаясь нападения. Всем этим условиям как нельзя лучше отвечал морской путь. Более того, доставленный кораблями провиант мог бы обеспечить войско на долгое время. Использование своего собственного флота имело еще несколько преимуществ — лишало зависимости от портовых городов, экономило средства и позволяло свободно использовать корабли в военных целях. И пока Ричард спускался вдоль Роны на юг, его флот, состоявший из более чем ста крупнотоннажных транспортных судов шел к Марселю для встречи со своим королем. И хотя отдельные корабли начали выходить из английских и французских гаваней и собираться в единую флотилию еще с Пасхи 1190 года, переход от Марселя до Мессины необходимо было преодолеть всего за 23 дня. С этого момента сухопутный путь перемещения войск в Святую Землю уходил в прошлое. И все же до Палестины Ричард добирался неимоверно долго, хотя причиной тому были вовсе не морские опасности, да и задержка прибытия его флота в Марсель также не была связана с капризами погоды, как мы еще убедимся. В общем же, армии теперь не грозило обычное истощение сил, сопряженное с длительным и полным лишений маршем, и ее можно было сразу же вводить в бой.

Разумеется, для оснащения такого гигантского флота, нужны были средства. Хотя речь шла об инвестициях, которые оправдают себя сполна, все же решение это требовало капитала и воли к действию. У Филиппа не было ни того, ни другого. Его хватило лишь на то, чтобы заключить с генуэзцами договор на транспортировку его контингента в Палестину. По имеющимся сведениям, войско Филиппа насчитывало 650 всадников и примерно вдвое больше пехотинцев, тогда как армия Ричарда была гораздо многочисленнее. И то, что Филипп вообще согласился на морской путь, заслуга исключительно Ричарда, поскольку первоначально тот, подобно Генриху II в свое время, был сторонником, сухопутного пути, о чем свидетельствуют начатые им переговоры с Византией. Ричард же с самого начала отстаивал морской вариант, как известно, еще в 1188 году он договаривался со своим шурином Вильгельмом II Сицилийским о предоставлении флота При жизни отца он, разумеется, и помыслить не мог о создании своего собственного, но сразу же после восшествия на престол Ричард приступает к реализации этого проекта.

В Лионе пути Ричарда и Филиппа расходятся, и до Генуи они добираются порознь. Филипп отправляется по суше, Ричард направляется в Марсель, чтобы оттуда плыть морем вдоль побережья. Это было оптимальное решение, обеспечивавшее наиблагоприятнейшие походные условия войскам, и, насколько известно, оно не было вызвано возникновением напряженности в отношениях королей. В Генуе Филипп на короткое время слег в постель, и когда в середине августа Ричард отправляется в Портофино, Филипп передает ему послание, в котором скрыта большая часть будущих раздоров. В нем Филипп просит Ричарда, который нанял в Марселе еще двадцать галер и десять крупных грузовых кораблей, предоставить в его распоряжение пять галер. А ведь ему не составило бы большого труда самому нанять эти пять галер в Генуе, и желание получить их от Ричарда наглядно продемонстрировало, на каких основах он хотел строить свои взаимоотношения с последним: богатый Ричард просто обязан был принять самое деятельное участие в финансировании французского участия в крестовом походе. Ричард же выразил готовность расстаться не более чем с тремя галерами, что, однако, показалось Филиппу недостаточным. Следующим местом встречи королей была назначена Мессина, где им суждено было задержаться на целых полгода.

Разумеется, обоим королям несложно было бы в том же году встретиться и у Акки. Однако Ричард ограничился лишь посылкой туда передового отряда, да и то лишь после настоятельных просьб короля Гвидо. Но, несмотря на отсутствие королей, интриги и контринтриги уже вовсю плелись там с момента прибытия туда французской миссии в составе доверенных особ короля. Задержка на Сицилии едва ли была связана с приближением зимы и повышением в этой связи риска морского плавания, скорее, само запоздалое прибытие туда обоих было вызвано намеренной неторопливостью. И хотя Ричард, прибывший в Марсель еще 31 июля 1190 года, решил не дожидаться больше недели своего медлительного флота и нанял суда, чтобы плыть дальше (флот пришел в Марсель только 22 августа), продолжение плаванья было неторопливым и напоминало скорее увеселительную прогулку. Закрадывается подозрение: не хотел ли он прибыть в Марсель без своего флота? Плывя на расстоянии прямой видимости итальянского берега, Ричард то и дело высаживался на берег, не обходя вниманием почти ни единой достопримечательности. Только в посещении Рима отказал себе. В устье Тибра Ричард встречается с кардиналом Октавианом, епископом Остийским, и сетует о «turpia multa»[56], говоря неприукрашенную правду о римской симонии, чего он не мог себе позволить во время правления папы Клементия III, да и подобная встреча тогда была и немыслима. В Неаполе Ричард останавливается на десять дней, в Салерно — еще на пять. Там он консультируется с врачами знаменитого университета.

Обо всех остановках Ричарда нам известно благодаря Говдену, который сопровождал его вплоть до падения Акки и вел своеобразный путевой дневник. Из косвенных источников мы узнаем, что по пути из Генуи в Мессину Филипп попадает в шторм, но это вовсе не означает, что именно поэтому он прибывает в Мессину лишь за семь дней до Ричарда, то есть 16 сентября 1190 года. Как утверждают, еще в день прибытия Ричарда он хотел отплыть в Акку, но помешал, якобы, неблагоприятный ветер. Второй попытки не последовало, поскольку, ему, по-видимому, вовсе не улыбалась перспектива провести зиму не в роскошном королевском дворце в Мессине, а в полевом лагере под Аккой, и подготовка к отъезду носила, скорее, характер отвлекающего маневра. Что касается Ричарда, то у него было еще несколько дел, которые следовало решить еще до завоевания Акки; среди причин задержки Филиппа, самой существенной было нежелание выпускать Ричарда из виду. Как мы вскоре увидим, тот намеревался предъявить королю Танкреду от имени своей сестры, а также от своего собственного, определенные требования. А насколько затянется решение данного вопроса, было не ясно. Кроме того, — и это представляется более существенной причиной задержки, — необходимо было кардинально решить проблему Кипра. А это практически невозможно было осуществить осенью, так что не было смысла торопиться с отплытием из Мессины лишь затем, чтобы избежать упреков в стремлении выждать более благоприятного времени для морского перехода. Разумеется, Ричард не оповещал на всех перекрестках о том, что перед осадой Акки он не исключал возможности иных военных действий, более того, он тщательно скрывал свои замыслы. И, наконец, перед тем как ступить на Святую Землю, Ричард хотел решить определенные личные вопросы, не терпевшие больше отлагательства — ему надо было, в конце концов, жениться. И это можно рассматривать как одну из причин его предусмотренной зимовки в Мессине.

Флот Ричарда подошел к Мессине 14 сентября 1190 года. До этого моряки-крестоносцы успели совершить нападение на Лиссабон и разграбить город. Быть может, именно поэтому и не состоялась запланированная встреча с королем в Марселе, и флот не успел к назначенному времени прийти на следующее место встречи. Так или иначе, но Ричард попал в Мессину лишь 23 сентября, через девять дней после прибытия своего флота, и этого времени вполне хватило для обострения ситуации, и не в последнюю очередь потому, что Филипп уже находился в Мессине. Еще до высадки в Мессине, Ричард успел в своеобразной манере продемонстрировать, что и в нем не дремлют разбойничьи инстинкты. Говден рассказывает историю, которая вполне могла закончиться трагически не только для самого короля, но и для всего крестового похода. Находясь уже в Южной Италии, в окрестностях Милето, Ричард всего с одним спутником проезжал по селению. Услыхав в одном из домов крик сокола, он устремился туда и через минуту вышел с птицей на руке. Не пожелавшего расставаться со своей добычей Ричарда мигом окружила толпа местных жителей, и на него обрушился град камней и палочных ударов. Когда один из крестьян достал нож, Ричард стал отбиваться плоской поверхностью меча, но тот сразу же сломался. Так на первый взгляд совершенно безобидная ситуация, не требовавшая, казалось, особой бдительности, разом превратилась в крайне опасную. И вновь Ричард показал, что безрассудная смелость его возрастала обратно пропорционально численности его отряда — чем меньше у него было сил, тем более рискованным было его поведение. Тогда он и его товарищ по несчастью, отбиваясь камнями, едва унесли ноги, а всего несколько дней спустя состоялся торжественный въезд в Мессину. «In tanta gloria»[57] происходила высадка в порту, под звуки валторн на впечатляющем фоне огромного флота, буквально заполнившего всю гавань, и этим он не только сам произвел неизгладимое впечатление на собравшихся, но и попутно продемонстрировал Мессине свою военную мощь. По уверениям хорошо осведомленного Девиза встреча Ричарда с Филиппом происходила в самой что ни на есть дружественной обстановке. За праздничным фасадом, разумеется, уже сгущались грозовые тучи, и очередной фарс «показной дружбы» слишком скоро уступил место суровой реальности.

Необходимо признать, что по отношению к Танкреду и населению Мессины Ричард действительно повел себя довольно агрессивно, и трудно избавиться от соблазна автоматически перенести это впечатление на его взаимоотношения с остальными участниками крестового похода, включая Филиппа. Но что на первый взгляд кажется простым, при ближайшем рассмотрении обнаруживает сложность, а в итоге представляется чем-то совсем иным. Цель, которую преследовал Ричард в Мессине, в корне отличалась от тех, которые он ставил себе позднее, и завоевание Мессины, обошедшееся малой кровью, в определенном смысле совершенно блекнет перед теми кровавыми оргиями, которыми довольно часто сопровождалось взятие городов. Что же касается Филиппа, то, хотя его нельзя причислить к любителям поножовщины и при штурмах городов он никогда не лез на рожон, считать его миролюбцем тоже нет особых оснований. В связи с крестовым походом, политический механизм которого был запущен уже в Мессине, и при сравнении с Филиппом, наиболее часто упоминаемыми чертами облика Ричарда называют беспринципность и заносчивость, делавшие, якобы, невозможным любое сотрудничество с ним. Здесь же мы имеем дело с точкой зрения, искаженной полнейшим незнанием как всей его прошлой, так и будущей жизни. Конечно, совершенно бесспорно, Ричард отлично умел наносить обиды, но столь же превосходно он владел искусством располагать к себе обиженных. Необходимо признать, что он прекрасно чувствовал, когда и кого можно позволить себе обидеть. И общий взгляд на историю данного крестового похода убедительно свидетельствует о том, что его судьба совершенно не зависела от степени заносчивости Ричарда. С одной стороны, разоблачение интриг Филиппа делает любое обвинение в адрес Ричарда весьма относительным, а те из них, которые явно противоречат сущности его характера, и вовсе представляются надуманными. С другой же стороны, детальное изучение обстоятельств в большинстве случаев убедительно свидетельствует, что он, ревниво относясь к успеху крестового похода, не только был в высшей степени способен на уступки и снисхождение, но и охотно шел на них.

И почему только этого почти никто не замечал? И почему в большей части исследований по данному вопросу выносится столь категоричный приговор, вроде следующего: «Результаты столь широко задуманного третьего крестового похода весьма незначительны… Виноват в этом, главным образом, Ричард Львиное Сердце»? И как мог ведущий французский специалист по истории крестовых походов назвать Ричарда «се paladin impolitique et brutal»[58]? Непререкаемость подобных оценок вновь подтверждается Стаббсом, на которого некритично опирается при создании образа Ричарда и автор английских хрестоматийных трудов по истории крестовых походов Рансиман. Некомпетентность солидных английских источников особенно роковым образом сказывается при оценке роли Ричарда как крестоносца, ибо мнение Стаббса подтверждают французские и немецкие документальные свидетельства, хотя он и не руководствуется ими. В большинстве случаев выводы Стаббса представляются сделанными a priori. Обе названные национальные тенденции объединяет сходство точек зрения, но при оценке крестового похода они в лучшем случае ограничиваются несколькими фразами, а в адрес Ричарда бросают лишь отдельные общие обвинения. И созданный под влиянием этих двух точек зрения портрет Ричарда-крестоносца невозможно разрушить никакими фактами. Такое, прямо сказать, бездумное отражение почти во всей литературе по данному вопросу находит инспирированная французским королем и экспортированная в Германию пропагандистская кампания 800-летней давности. Там и тогда ее разительная эффективность обусловливалась в первую очередь необходимостью оправдать пленение Ричарда. Для французов Ричард навсегда превратился во врага нации, тогда как у англичан был Стаббс, чей авторитет надолго отбил охоту доискиваться до истины.

Обструктивизм Филиппа по отношению к крестовому походу долгое время оставался неизвестен. Несмотря на частое подчеркивание его личных качеств, правомерен вопрос о том, какой интерес он мог иметь к делу, успех которого при сложившихся обстоятельствах был бы приписан исключительно Ричарду. А возвращение последнего победителем вовсе не входило в намерения Филиппа. И поэтому он изо всех сил стремился воспрепятствовать как возвращению Ричарда, так и победе крестоносцев, считая военное поражение наилучшей гарантией окончательного избавления от своего противника. И пока он всеми подручными средствами проводил чисто французскую политику, рассматривая крестовый поход лишь как средство достижения своей цели, ему охотно приписывали то, что он применял свои способности на общую пользу. Так он вдруг стал видной политической фигурой и завоевал репутацию политика, стремящегося к компромиссу. Последствия этого очевидны: Ричарда не только зачислили в зачинщики раздоров, но и отказали ему в признании действительных размеров его вклада в успех крестового похода. А он не только добился частичного успеха и стабилизировал положение, величайшей заслугой его было скорее то, что он круто повернул руль истории и предотвратил неизбежное поражение.

С другой стороны, интриги Филиппа не ограничивались лишь сферой глобальной политики и восточной частью Средиземного моря — французский король прилагал все усилия, чтобы создать Ричарду трудности при первой же представившейся возможности. И эти дополнительные сложности были источником новых опасностей и отвлекали внимание, которое Ричард, вынужденный защищаться и принимать ответные меры, мог бы направить на решение главных задач, более того, из многих ситуаций ему весьма сложно было выйти с честью.

Политика уступок, проводимая Филиппом по отношению к Ричарду перед крестовым походом, уже анализировалась. И если взглянуть на его действия сразу же после возвращения из крестового похода, то надо признать ее преемственность. Принципы этой политики, ставшие наконец очевидными, настолько радикальны, что туг же становится понятным и выбор средств. Сразу начинается открытая борьба с Ричардом, и это само по себе заставляет задуматься над тем, а не ставил ли он палки в колеса английскому королю уже во время крестового похода? И, действительно, его действия как до, так и после прибытия в Акку, похоже, подчинялись единой схеме. Он по-прежнему пытается втянуть в реализацию своих замыслов не только Генриха VI, церковь и Иоанна, — еще Конрада Монферратского и, по-видимому, Исаака Кипрского, — но еще, несомненно, жителей Мессины и Танкреда. И если оставляемые им на пути к своей цели следы не всегда имеют четкий отпечаток, то, по крайней мере, одно сразу бросается в глаза: в конфликтных ситуациях он никогда не выступает на стороне Ричарда. Закладывая коварные мины, он с самого начала старался использовать против Ричарда третьих лиц, которые в итоге становились такими же жертвами его политической игры, как и сам Ричард. Так, выступая в роли якобы незаинтересованной стороны, он пробуждал и поддерживал в других страх перед агрессией Ричарда и доводил их до такого состояния, что своим поведением они делали эту агрессию неизбежной. Даже когда, в отдельных случаях, он, казалось бы, действовал в интересах Ричарда, намерения его были диаметрально противоположны. Ричард желал победы, Филиппа же устраивала лишь борьба. В ней он видел возможность физической гибели своего противника, тогда как в победе — лишь ее вредные для него самого последствия. Если Ричард побеждал в борьбе, то материальный ущерб несли те, кто был вынужден вступить в конфронтацию с ним, Ричарду же доставались нематериальные убытки. Побежденные, в конце концов, превращались в недовольных, и, поскольку Филипп сам вынашивал замыслы нападения на Ричарда, он упорно стремился оказаться одним из многих, с кем его соперник был в состоянии войны. И даже если бы тот захотел сорвать его замыслы, ему бы это не удалось. Безупречная репутация французского короля и то обстоятельство, что он неоднократно имел дело с англичанами и, как полагали, досконально изучил повадки Ричарда, как говорится, изнутри, в то время как тот оставался загадкой для окружающих — все это гарантировало Филиппу всеобщее доверие и успех, пусть даже в роковом для судьбы крестового похода смысле.

В Мессине Ричард расквартировался в винодельческом поместье, так как во дворце уже обосновался Филипп. Армия, прибывшая за неделю до него, разбила лагерь прямо на берегу, поскольку ее не пустили в город. Капитаны кораблей ждали своего короля, который, узнав о высадке своих людей на берег, поторапливал с отплытием, несомненно обеспокоенный складывавшимся взрывоопасным положением. Среди обычных обстоятельств, способствовавших росту напряженности, был резкий скачок цен на продукты питания, вызванный неожиданным ростом населения. Кроме того, не обошлось и без обычных в подобных обстоятельствах конфликтов на национальной почве, обусловленных столкновением различных культур. В Сицилии, которая нередко становилась жертвой разбойничьих набегов, помимо тонкой правящей норманнской прослойки проживали еще и давно романизировавшиеся лангобарды, а также выходцы из Греции и арабы. По сообщениям летописцев, в Мессине все держали в своих руках «гриффоны» и «лангобарды», как называли здесь осевших в различное время греков и латинян различного происхождения. К ортодоксальным грекам крестоносцы издавна относились с подозрительностью, что же касается «лангобардов», до нас дошла стихотворная строка Ричарда, относящаяся, правда, к более позднему времени, в которой он презрительно называет этим именем французов, что, между прочим, поднимает вопрос о том, а кем же он сам себя считал? Впрочем, о жителях Мессины, в которых английские авторы видят лишь низкие качества, плохо отзываются и другие источники того времени.

Надо сказать, что армия Ричарда представляла собой пестрый конгломерат, и изъяснялась, хотя и на всевозможных диалектах, но все же по-французски. Однако, как утверждает Девиз, местные жители всех их, независимо от того, были ли они выходцами из Англии или Нормандии, Луары или Южной Франции, именовали «англичанами», таким образом франкоязычные подданные Ричарда были для них совсем не то, что франкоязычные подданные Филиппа. Налицо любопытное явление: хотя взаимоотношения греков и французов во время крестовых походов и в связи с ними не отличались особым дружелюбием, в данном случае между «французскими» французами и местными жителями устанавливаются на редкость гармоничные отношения, тогда как «английские» французы Ричарда сразу же приходятся им не по душе. К национальным предубеждениям, экономическим причинам и обычному недовольству, вызванному поведением солдат, сразу же прибавляется чисто политический фактор, вскоре ставший доминирующим. Нормандский менестрель Амбруаз в своей «Estoire de la Querre Sainte» объясняет антипатию местного населения по отношению к армии Ричарда тем, что жители Мессины видели в нем возвратившегося норманнского завоевателя. Ведь у Ричарда действительно был довольно многочисленный нормандский контингент, а события стотридцатилетней давности, когда брат Роберта Гискара — Рожер появился на Сицилии и завоевал ее, еще не стерлись из памяти. С тех пор здесь правила норманнская династия, которая, однако, сумела обеспечить в высшей степени мирное сосуществование разнородных культур.

И, хотя в конце XII века «норманнов» в общем-то уже особо не побаивались, никто не мог знать, что было на уме у Ричарда и что он мог придумать, поэтому недоверие к нему вполне понятно. К тому же он был братом овдовевшей после смерти Вильгельма II сицилийской королевы Иоанны, которую новый король, Танкред, сам не очень то прочно сидевший на троне, держал под стражей в Палермо. Отказ в удовлетворении вдовьего права уже сам по себе провоцировал конфликтную ситуацию, более того, совершенно неясно было, как поведет себя Ричард по отношению к незаконнорожденному внуку Рожера II, пришедшему к власти вопреки воле почившего в бозе короля.

[54] «Артуре высокородном герцоге Британском, дражайшем нашем племяннике и наследнике, если волей случая суждено будет нам умереть, не оставив потомства» (лат.).

[55] «Секреты» (лат.).

[56] «Стыде великом» (лат.).

[57] Здесь: «помпезно. (лат.).

[58] «Этот далекий от политики и грубый рыцарь» (фр.).