— Срубил — так срубил.
— И убрать несколько тех, что за старой оградой. Которая в самом лесу. Ты не про?
— Не про…
Телефон пискнул, сообщая, что сеанс связи окончен. Я мысленно отпинал внука да и всю современную молодежь за бесцеремонные нравы и погрузился в пузырьки. Они продолжали лопаться с еле уловимым треском. Красота!
Неожиданно сердце пронзила боль…
Ели! Те, что в самом лесу.
Я перенес ограду лет сорок тому назад, когда выкупил часть леса. До самой кромки. Но ту, что была важна, мне так и не отдали. Общественная собственность, мать вашу. Жалких четырнадцать метров, а зажали, как будто гектар!
Что, если среди них ОНА. Та самая ель!
Я выскочил из ванной, разбрызгивая розоватую воду по полу, и едва не споткнувшись о собственные тапочки, ринулся в спальню. Букет из еловых веток высох, рассыпав по тумбочке пожухлые рыжие иголки.
Еще вчера он был зелен и свеж. Словно сорван накануне, а не пятьдесят лет назад. И вот один день — как один миг. Он умер, а я даже не заметил…
Я должен увидеть это собственными глазами. Быть может, еще не поздно. Быть может…
Я наскоро обсох, оделся и махнул в гараж. Рванул к автопланеру, не на шутку перепугав охранника своей непривычной резвостью. Сейчас я не думал, что мне восемьдесят пять.
Мне снова было двадцать. Или чуть больше. Когда же это было?
Сколько воды утекло, а по утрам мне по-прежнему снятся ее глаза.
Кира — так ее звали.
Шестьдесят лет назад я уехал в «лепры» — так мы называли наши загородные участки. Воздух в «лепрах» был природным, в то время как в городах работали мощнейшие агрегаты, подавая только очищенный воздух. Немногие могли жить в «лепрах», не загибаясь от аллергии на всевозможные цветы, разнотравья. Я мог. И Кира когда-то могла.
Но тогда я впервые поехал в «лепры» без нее. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли, что НАС больше не будет. Никогда.
Кира умирала в больнице, а я не мог находиться рядом. Ее родные постоянно были в палате, не давая нам ни секунды побыть наедине. Это бесило и раздражало, потому что хотелось сказать очень много, и в тоже время нечего было сказать. Хотелось убраться от этого подальше. Поэтому я уехал в «лепры», ожидая миг, когда мне позвонят и сообщат то, чего я не желал слышать.
Дни проходили за днями, часы за часами, минута за минутой, превращая каждую секунду в тягучую больную каплю. Сердце екало, откликаясь на каждый пищащий звук, и грозило лопнуть от напряжения. Я отключил телефон. Какая разница, когда я это услышу?
И вот однажды в дверь постучали.
Меня бросило в жар, потом стало холодно. Пот побежал по вискам и шее, уползая за воротник. Я распахнул дверь ватными руками. На пороге стояла Кира. Я не сразу ее узнал.
— Что, страшная? — Кира попыталась улыбнуться, правда, одними губами. Глаза оставались большими и грустными, подернутыми тоской.
— Ты очень красивая, — сказал я, обнимая иссохшие костлявые плечи, глядя на пергаментные щеки, на которых когда-то клубился румянец. Я осторожно провел рукой по жиденьким островкам волос и незаметно стряхнул на пол застрявшую между пальцами прядь.
— Вот поэтому я люблю тебя, — прошептала Кира, — Что ты любишь меня так, как это нужно мне. Здесь и сейчас.
Еще недавно эти слова показались бы мне демонстрацией эгоизма. Но в этот момент я понимал, что она имеет в виду. Здесь и сейчас.
— Как ты попала сюда?
— Сбежала, — просто ответила Кира, прижимаясь ко мне всем телом. — Я хотела умереть с тобой.
Мне вдруг стало страшно. Сейчас она свалится и умрет у меня на руках, а я даже не буду знать, что делать. Ей нужно в больницу. Немедленно. Сейчас. Хотя…
Ей уже ничто не поможет.
— Никто не знает, где я, — продолжала Кира, — Я уже со всеми попрощалась, кроме тебя. Ты — последний.