— Пожалуйста, но что я им скажу?
— Ничего. Тебе ничего не надо говорить. Достаточно показаться.
— А если я не приду?
— Это будет ужасно. Ты не знаешь, какая у меня сложная жизнь. Я вынуждена беспрестанно врать. Когда мои родители тебя увидят, они позволят мне встречаться с тобой, и все станет проще.
Действительно, проще. Если я повидаюсь с ее родителями, меня быстро оженят. После чего видеться нам будет совершенно несложно. Мысль о том, чтобы жениться на Клэр, не пугала меня. Нет, это мне было просто безразлично. Но я говорил себе, что Клэр выйдет замуж очень неудачно.
— Если ты считаешь, что это необходимо, — сказал я, — я зайду к тебе. Но не сегодня, в другой день.
«Когда выздоровею, — думал я, — женюсь на Клэр». Теперь я надеялся выздороветь. От выздоровления меня отделял пустяк, крошечная ампула, но мне не удавалось перескочить через нее. Каждый раз, когда я на это решался, что-нибудь мне мешало: либо я думал о Сюзанне, что лишало меня всякой энергии; либо в одно прекрасное утро я просыпался с невыносимым насморком, и поскольку неудобно лечить две болезни одновременно, я начинал с насморка.
День за днем я откладывал визит к родителям Клэр.
В одно воскресное утро Клэр вошла ко мне очень нарядная, в костюме из белого пике и с черным платком на плечах, которым женщины покрывают голову, когда без шляпы идут в церковь.
— Какая ты красивая. Ты была в церкви?
— Да, и на обратном пути я подумала, что тебе, может быть, захочется пообедать у меня дома.
— Теперь? Прямо сейчас?
— Да, теперь, через час. Но если ты не хочешь, отложим до следующего раза.
Я не ожидал, что меня оженят так быстро. Весть об обеде-помолвке, да еще с утра, с бухты-барахты, взбудоражила меня. Я бы хотел к этому подготовиться. Нет, решительно я был не готов. Лучше отложить церемонию.
— А твои родители меня ждут?
— Нет. Я им сказала, что ты, может быть, придешь сегодня, а может быть — в другой день.
— Тогда лучше в другой.
— Как хочешь.
Мой ответ ее едва ли разочаровал. Она подошла к моей кровати, взяла из-под подушки ночную рубашку, уготованную для наших ночей, белую рубашку, застегивавшуюся на вороте и на запястьях.
— Завтра надену новую, — сказала Клэр.
Чувствовалось, что в ее семье всегда меняют белье по воскресеньям. Клэр завернула рубашку в газету.
Когда я остался один, передо мной протянулось воскресенье, словно декорации с ложной перспективой. Я постучался в дверь Рене. Он работал, сидя за столом. Он бросил на меня рассеянный взгляд. Ну и воскресенье же нам предстоит!..
Я бросился на улицу вдогонку за Клэр. Я заметил ее уже недалеко от шлагбаума, окликнул издали. Она обернулась, раскрыла мне объятия:
— Как ты мил!.. Я так и знала, что ты придешь.
Дорога круто шла вверх.
— Тащи меня, — сказала мне Клэр.
Я взял ее за пояс и потащил по дороге. Она притворялась, будто она тяжелая, но все же поднималась. Она была моя. Я был совершенно счастлив, что тащу Клэр; ко мне вернулись силы.
— Ну вот мы и пришли. Здесь я родилась.
Нельзя было бы догадаться, что Клэр родилась в этом доме, дом как дом, с садом, похожим на соседние. Единственным отличием от соседних домов был номер над калиткой. Клэр родилась в номере «пять», а не где-нибудь в другом месте.
Я хорошо сделал, что пришел. Меня явно ждали. Мне был поставлен прибор, в конце стола стояли цветы, а с каждой из четырех сторон — четыре блюда с разными закусками.