Сейчас придет со свечой, увидит!.. Нет, нет, нет!.. Успеть выскочить, и чтобы дверь не хлопнула… Тяжелая дверь!.. Повернуться… обеими руками ее…
Свободен!..
Бежит не разбирая дороги… В темноту, подальше от огней оконных… Но чувство радости от освобождения тотчас сменяется отчаянием от пережитого унижения… Грешно убивать себя. Но если он просто пойдет в темноту, в холод и замерзнет, ведь это он не сам себя убьет, это просто сделается с ним такая смерть — и все…
Как хочется есть! Как будто сто лет не ел… и голова болит… и холодно… в одной рубахе, без шапки, без рукавичек…
У ворот — стража… Но он и в темноте знает, куда идти… В поле пустое, по узкой тропке, в овраг самый глубокий… После — наверх и снова — полем, и ветер будет со всех сторон дуть… Вон там кустарник, будто ниточка темная из-под снега… гора большая снежная… На гору!.. И никто не найдет его… Снег повис, будто кровля узкая… И вдруг — с шумом — в обрыв… Он отшатнулся, упал… Нет, замерзнуть, а в обрыв нет!..
Он уже так высоко… И снег вокруг. Темно… Он один совсем… А хорошо!.. Холодно только… Теперь куда?.. Вниз… И вверх снова… Он вспотел, струйки пота стекали по спине, по вискам, по лбу…
Захотелось лечь и закрыть глаза… Нет, не сам себя убивает, ничего грешного не делает… Закрылись глаза…
И будто сразу накатили голоса и свет фонарей!
Льва он сразу признал. Но на руки его подхватил и прятал под плащ меховой — отец. Глаза отца в свете фонарей в нескольких руках — а людей не мог разглядеть — смотрели с этой обычной странной темной и глубокой остановленностью, но руки были тревожные, заботливые… А Лев стоял рядом и протянул Андрею темную ржаную лепешку… Андрей взял, пальцы сделались медленные какие-то… Но есть стал быстро…
Повезли на санях…
В спальном покое отцовом сидел на постели. К постели придвинули стол. Ел все подряд — говядину, кашу, яичницу и ломти хлеба…
— Это всех так, — тихо говорил отец. — Всех так испытывают. Я меньше тебя был…
— Ты знал, что они со мной — такое?! — Мальчик положил на белую скатерть надкусанный ломоть. — Ты знал?!
— Я не просто знал, я велел, приказал. Нельзя испытания миновать. Еще год-другой — и придется тебе дружину вести. А какой же ты будешь ихой без испытания, как они тебя смогут своим назвать, к воинской семье своей ратной причислить!..
Андрей слушал, и легчал о на душе. Стало быть, все как надо. Но теперь другое волновало мальчика.
— А я выдержал?
— И как еще выдержал! Ты у меня храбрец и гордец!
Мальчик вздохнул.
— А когда тебя испытывали… — недоговорил.
Но отец понял, о чем он молчит…
— Меня как испытывали! Срам я принял… — наклонился к сыну. — Попысался я…
Мальчик сочувственно ухватился за отцовский рукав.
Но тотчас вспомнил еще одно.
— И Танаса будут испытывать?
— Нельзя без этого!
— Тогда я ему скажу!
— Скажешь — вусмерть разобидишь ни за что! Как же это — тебе испытание истинное, а ему будто шутейное!
Андрей примолк и снова занялся едой. Отец тронул его лоб ладонью.
— Гляди-ка! Набегался по морозу, и хоть бы что!
— Я крепкий!