— Тебе-то какая печаль? Кончишь свой институт и нацелишься подале, где бифштексами кормят. Это нам с Максимычем о рыбешке нужно печалиться. Мы на ней с рождения стоим и до конца дней стоять будем.
— Сидите вы с Максимычем на рыбе, — перебил капитана Василий. — Мало сидите — норовите брюхом лечь. Дома под шифером наживаете, заборами огораживаетесь, в шантельках с кумовьями чаи распиваете.
— Укоротил бы язык, Василий. Говорено уже было о том не раз…
Игорь догадался, что Бабичев продолжает с Усиком какой-то давний спор. В этом споре, судя по тому что говорил молодой матрос, Игорь был на его стороне.
— Мохом обросли. Шуршите, как тараканы за печкой, а вокруг такая жизнь идет. Газету раскроешь — голова кружится, героическая мечта тебя от земли поднимает… Нет, я на здешней канаве всю жизнь болтаться не намерен.
— На полюс, что ли, двинешься? — усмехнулся механик. — Гляди, Василий, поморозишь там мягкое место.
Он в кабинет сядет, с центральным отоплением и еще чтобы секретарша была, — добавил Усик. — Героически мечтать, конечно, хорошо. Только надо кому-то и не героическую работу справлять… Самолучший на земле тот край, где ты человеком сделался. Так я, лично, понимаю.
Капитан снова встал за руль и принялся негромко понукать старательного «Жереха» в раструб переговорного аппарата.
Разбегались от носа волны, журчала вдоль бортов мутная, в сизых нефтяных подтеках вода, тянулся и таял за кормой взбулгаченный винтами след. Под кручами, где река завивала воронки, грузные прорези сбивались в сторону. Натягивался струной, жалобно скрипел буксирный трос. «Жерех» вздрагивал, вилял кормой, напрягался и осиливал сопротивление реки.
Вечером капитан Усик снова показал характер. Высмотрев под бухтой троса драчовую пилу, красную от свежей ржавчины, он устроил Бабичеву разнос.
— Из-за паршивой железки, Иван Трофимович, вы готовы человека со свету сжить, — в сердцах сказал Василий, оттирая тряпкой, смоченной в солярке, ржавчину на пиле. — Шваркнуть ее за борт, и все дело. Из-за чепуховины людей грызете.
— Люди эту чепуховину делали, а ты ее — за борт. Я, Василий, выше всего труд человеческий уважаю. В следующий раз такое замечу, из твоей зарплаты вычту!
— По какому же праву вы из моей зарплаты будете вычитать? — вскинулся Василий. — Я законы знаю. Трудовое право от корки до корки проштудировал. Ни копейки вам у меня не вывернуть. При социализме живу. Советский закон защищает трудящихся от произвола.
Вечером, когда Ивашин и Бабичев, расстелив на полубаке брезент, улеглись спать на вольном воздухе, Василий вспомнил недавнюю стычку с капитаном.
— Завтра часов в пять поднимет… Правительство установило семичасовой рабочий день, а тут вкалываешь от темна до темна и никакой тебе благодарности. Еще грозят из зарплаты вычитать… Человек социалистического общества должен всесторонне развиваться, образование повышать, а тут часу лишнего не выкроишь, чтобы в учебник перед сессией заглянуть.
— Полагаются ведь отгулы за переработку.
— Полагаются. Только их у нашего кэпа ни за какие коврижки не получишь. Сам не гам и другим не дам. Копит товарищ Усик переработку для буренки.
— Для какой буренки?
— Обыкновенной, с хвостом и рогами. Соберет отгулы к покосу и ишачит по ильменям от зари до зари, корм запасает. В магазинах молока хоть залейся, а ему непременно требуется персональная буренка. Он же хозяйство развел, как у мелкопоместного дворянина… Корова, телок, два кабанчика, гуси, курей десятка два…
— А у вас есть кто-нибудь?
— Надумала мать весной козу покупать, но я так ее шуганул, что в один момент эта затея кончилась. Мы, говорю, в данный момент всем обществом в коммунизм шагаем. Ты что, туда и козу на веревке потащишь? Читала, говорю, какие кругом животноводческие комплексы строят на началах сплошной индустриализации?.. Обидно ей, видите, что у соседей хозяйства, а у нас по двору одна кошка гуляет. Неловко ей в магазине молоко покупать, бабы над ней подсмеиваются. Одним словом, отсталая психология. Этот рейс сплаваю и выбью у кэпа отгулы. Конечно, к сессии я еще с зимы подготовился, но сейчас полагается все повторить, методист советует.
Ивашин подумал, что методист советует правильно. Но если в путину Бабичев начнет следовать его советам, несознательная рыба скатится в море, и хозяйство останется без производителей.
Разбудило Игоря солнце. Багровый, каленого кирпича шар вылез из-за стены камышей и озорно ударил в лицо косыми яркими лучами. Игорь перевернулся на другой бок, но и там его настигло неугомонное солнце, брызнув в глаза отсветами в стеклах капитанской рубки. Сообразив, что никуда не денешься от ликующего во всю ширь пригожего утра, Ивашин сел и закурил сигарету, чтобы поскорее прогнать остатки сладкого сна на полубаке.
Иван Трофимович сдал вахту помощнику, обошел судно, потрогал буксир и уселся покурить рядом с Игорем.
— Сны, наверное, Василий досматривает, — сказал капитан, кивнув на Бабичева, просторно разметавшегося по брезенту. Матрос посапывал, чмокал губами и морщил лоб. Наверное, ему грезились голубые океанские просторы, шумные порты, коносаменты и тайм-чартеры. А может, он просто ссорился с Усиком, выбивая у него честно заработанные отгулы…
— К вечеру на тоне будем. Там быстро управимся, и обратно. Скучно вам у нас. Я же говорил, что ничего интересного не будет. Вам ведь подавай героические случаи. А у нас тихо. Нормально работаем, без героических случаев.
Вглядевшись пристальнее в лицо Усика, Игорь сообразил, что капитан «Жереха» все-таки не стар. Кожу на его лице выдубили не прожитые годы, а работа на ветре, на солнце, на стуже, на воде.
— Не люблю я этих самых случаев, — говорил Иван Трофимович, потягивая сигарету и оглядывая широкую реку глазами, в которых снова стыло успокоенное и сонное выражение. — Я недомерком еще матросить начал. Отца в сорок пятом под Прагой убили, нас у матери четверо осталось, и я в двенадцать лет за старшего… Война в разное время для каждого кончилась. Один в День Победы отвоевался, а мне еще десятка полтора лет пришлось сражаться, пока всех на ноги не поставил. Время тогда было крутое, голодное. Эго теперь — получил зарплату, топай в магазин, и никаких тебе заботушек. Тогда своим хозяйством держались, да еще рекой. Добрая у нас река, хорошая. Прикипел я душой к ней сызмальства так, что бульдозером отсюда не сдвинешь. Сына тоже хочу речником сделать. Мал он еще, третий класс кончил, а у отца хитрая думка есть.
Ивашин слушал капитана и думал, что хитрой думкой Усик будет привязывать сына не только к реке, но и к гусям, боровкам и корове, что разгуливают у него по двору, огороженному наверняка прочным забором.
— Поднимать надо студента… Не толкнешь, до обеда продрыхнет. Спит так, будто на пожарника экзамен сдает… Отец его у нас капитанил, да восемь лет назад беда случилась, и погиб мужик. Мать пенсию получает. Справно живут, в чистых туфлях с малолетства ходить приучен. Не пошел парень по батьковой тропочке… Вставай, Василий! Пора приборку делать.