Под сенью Дария Ахеменида: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я стоял обочь, отдавал колонне честь. А колонна шла мимо меня с возможной при нашем положении лихостью. И грифы стелились на растопыренных крылах стороной и кричали в испуге.

Удивительное создание лошадь. Про лечение ее тоски козой я не слышал. И многих тонкостей ее психики, ее социального поведения да и здоровья, жизни ее вообще я тоже не знал. Но то, что она действительно обладает развитой психикой и развитым чувством социальности, то есть общественного поведения, из некоторых наставлений по уходу за ней, по выездке я почерпнул. Там же я почерпнул знание о специфике ее физиологии, при которой инстинкт движения являлся самым важным элементом ее жизни. Если она здорова ― она всегда более расположена двигаться, нежели стоять. Бег в ее жизни, можно сказать, составляет все. Настоящий знаток может судить о ее душевном состоянии по ритму ее аллюра. Я, конечно, не из знатоков и потому просто на память приведу пару примеров из вычитанного. На рыси в момент ее душевного напряжения или страха шаг ее становится напряженным и скованным. Особенно это сказывается на передних ногах. Равно же в таких случаях она ведет себя и при галопе. То есть при галопе в таких случаях она бежит только задними ногами, а передними бежит рысью. И даже если она бежит ровно и размашисто, но в душе что-то переживает или испытывает страх, галоп ее для знатока отличается торопливостью. При аллюре шагом, угнетенная психически или дурно воспитанная, она характерно мотает головой.

Все это я сказал с намерением показать, как преобразились наши лошади, только что начавшие падать, а теперь подхватившие общее наше поднятие духа. Под батарейный оркестр и загремевших песнями терцев и уманцев они довольно легко прошли мимо меня на рысях и держали темп минут десять. Возможно, они были готовы держать его, даже когда мы все смолкли. Но нормой, не изматывающей лошадей на походе, является рысь как раз в течение десяти минут, после которых десять минут следует дать лошади шаг. И что еще интересно. При необходимости выдержать темп лучше не продолжать рысь, а перейти на галоп. Он лошади более естественен. Да этак скажет и любой завзятый пешеход. Медленная ходьба утомляет более и быстрее ходьбы оптимально быстрой. И мне было горько и больно за павших лошадей. Догадайся мы вовремя вместо части лошадей впрячь мулов ― может быть, как раз павшие лошади попали бы в число выпряженных.

Одним словом, продержали мы настроение недолго. И вскоре же понурились наши лошади. А каково себя чувствовали мулы ― понять их, как и всю Азию, по выражению сотника Томлина, было невозможно. Вполне могло статься, они по-лошадиному переживали свою участь. Все-таки одна вторая доля лошадиной крови в них жила.

А сотник Томлин, по словам бутаковского урядника Расковалова, имел у нас присутствие отсутствия. Он перед самым нашим рейдом увязался с санитарным транспортом в соседний этапный питательный пункт в надежде разжиться спиртом и к моменту нашего выступления не вернулся ― не вернулся и не догнал. Спирт соблазнял многих. Во избежание использования его не по назначению был приказ мешать спирт с эфиром. Но страждущих это не остановило ― прямо по латинскому выражению: “Hoc volo, sit pro ratione voluntas, ― Я этого хочу, пусть доводом будет моя воля!” ― выражение, кажется, из “Сатир” Ювенала. За тяготой нашей первобытной повседневности сомнение мое в принадлежности цитаты пусть простится. А добавление эфира в спирт никого не остановило. И спирт у определенной части нашего брата офицеров, земских работников, врачей и санитаров был предметом вожделения.

Глава 5

Выстрелы левофлангового разъезда разбудили нас от тупой дремы. Я очнулся и открыл глаза. Левой рукой я держался за узду Локая, а правой опирался на его холку. То есть я, как лошадь, спал на ходу. Проснувшись, я остановился. На вершину холма выкатился наш разъезд, спешился и с колена дал в ту сторону, откуда прикатил, залп. Один казак покатил к нам.

― Туть! ― тоже сказал я.

― Ваш вы-б-б-б! Курды! Много! ― каким-то образом издалека нашел меня казак.

― Сколько много? ― рассердился я.

― Сотен пять, ваше вы-б-б-б! ― выдохнул казак.

― Как обнаружили? ― спросил я.

― Вот так, ваше вы-б-б-б, в один конь идем, вдруг ― поперешнай с холма гребешок! Только мы ― на него! А там их тьма, и без дозора! Не то бы!..

― Точный координат сказать можешь? ― спросил я.

― Чаво, ваше высокоблагородие? ― приложился к папахе казак.

― Где именно они, на каком расстоянии отсюда? ― спросил я.

― Так, ваше вы-б-б-б, вот за холмичком, как мы на гребешок вышли ― они тут, прямо рукой подать, хоть кулеш ихнай хлебай! ― зачастил казак.

― Верста, две? ― начал злиться я.

― Та вот, з вэрсту! ― развел перед собой руками казак, надо полагать, хотел показать, сколько мало это ― “з вэрсту”, а вдруг увидел, что это очень много. ― Та ни! ― вскричал он. ― Яка вэрста! Та з полвэрсточки будэ!

― Как успели сосчитать, что пять сотен? ― спросил я.

― Так что, командир разъезда велел сказать: пять! ― сказал казак.

“Та шоб тоби! ― едва не хватил я его плетью и прикинул: ― Если и в половину!..” ― подумал я, что мы захвачены на марше, что на таком расстоянии не успеем воспользоваться орудиями, что с полверсты ― это всего минута.

Я зло хлопнул плетью по рваному сапогу и прислушался. Чего-то особого из-за стрельбы разъезда я не услышал, но почувствовал, как за холмом что-то происходит. “Полверсты!” ― подумал я и отмахнул вестовому Семенову:

― Подъесаулу Дикому всей сотней на холм быстро! Залечь и стрелять залпами! ― Оглянулся на пулеметную команду: ― Два ручных “максима” ― на холм! У вас минута! ― И к связистам: ― С аппаратом ― на холм, доложить обстановку! ― И взводным батареи: ― Стянуться кругом, вот так! ― я показал вокруг себя и отчего-то враз вспомнил, даже не вспомнил, на воспоминание не было и секунды. Я враз увидел гуситов времен Крестьянской войны в Чехии пятнадцатого века, обороняющихся именно так, кругом выстроив повозки. Я враз увидел и Наполеона времени его экспедиции в Египет, отдающего при нападении египетских мамлюков свой знаменитый приказ: “Ученых и ослов в середину!” ― Вот так, кругом, и приготовиться к ружейной стрельбе! ― еще раз показал я. ― Лошадей и мулов стабунить в середину!

― Борис Алексеевич! ― подбежал Павел Георгиевич.

― Слушаю вас! ― сказал я, а сам глазами был уже в пулеметной команде, снимающей с повозки два пулемета “максим”, взятых нами в трофей. ― Вперед на холм, быстро! У вас минута! ― закричал я пулеметчикам.

Четыре пулеметчика ― первые и вторые номера пулеметов ― как-то по-дурацки, будто куражась над моим приказом, расшеперились, подхватили пулеметы с патронными коробками да взялись рысью вслед уманцам. “Порубят!” ― сверкнула как молния картинка.

― Борис Алексеевич! ― снова вскричал Павел Георгиевич.

― Быстро ― круг! Исполнять! ― махнул я.

― Да круг не получится! ― вскричал Павел Георгиевич, а я увидел, что он хотел мне сказать совсем другое, он хотел мне сказать о гибельности моего приказа.