Она снова открыла сумочку, потом кошелек, достала деньги и положила на стойку. Сингалец посмотрел на Эмилиано, словно спрашивая разрешения. Мотоциклист резко поднял голову, сощурив глаза в две узкие щелочки, в которых потерялись зрачки.
— Это булавка Малыша, — признался сингалец.
Эмма увидела, как резко дрогнул мускул на шее Эмилиано — там, где голая кожа оставалась незащищенной черной мотоциклетной броней. Голова тоже как-то нервно дернулась. Почти незаметно. Потом он взял себя в руки и посмотрел на сына сингальца:
— Какой милый малыш.
Эмилиано приласкал мальчика, и тот снова отчаянно зарыдал.
— Ш-ш-ш-ш, тихо, тихо. Будь умницей.
Эмилиано перевел взгляд с ребенка на сингальца и заговорил более низким голосом:
— Ш-ш-ш-ш, ну тихо, тихо. Ты тоже будь умницей. Будешь умницей?
Мужчина часто закивал головой, словно хотел сказать тысячу раз «да».
— Хорошо, — одобрил Эмилиано.
Потом резко повернулся, скрипнув сапогами. Едва коснулся взглядом Эммы, скользнул по веснушкам на ее скулах и чуть не потерял равновесие. Никто ничего не заметил. Эмилиано вышел из прачечной, не сказав больше ни слова.
— Ты куда? — за порогом его остановила Грета. — Что это значит? Кто такой Малыш?
Эмилиано резко одернул ее руку:
— Отстань, Грета.
— Отстану, если вернешь мне дневник.
Он ее даже не слушал.
— У нас уговор, — настаивала Грета.
— У нас с тобой?
Грета замерла.
— Я тебе пожимал руку?
— Нет.
— Значит, у нас с тобой нет никакого уговора.
Все правильно. Уговор был с Ансельмо, но Ансельмо здесь не было.
— Ты ведь говорил…
— Где твой ангел-хранитель? — резко перебил ее Эмилиано.
Грета сжала зубы и опустила глаза.
— Ясно. Ты ему уже надоела.
Грета почувствовала сильное желание наброситься на него и как следует поколотить. Сухожилия напряглись, ладони сжались в кулаки.
— Забудь его. Он все равно не вернется. Никто не возвращается.
— Уходи, — прорычала Грета.