Политическая и военная жизнь Наполеона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В самом деле, как можно было надеяться обратить Ревбеля и его товарищей к более умеренной системе? Ознаменовалось ли влияние Талейрана на политику Франции чем либо особенным, чтобы могло оправдать ту славу, которую приобрел этот государственный человек? Не со времени ли его вступления произошли все эти вторжения и безрассудные поступки?

Сверх того, насилие со стороны агентов Директории от источников Тибра до устьев Эмса все больше увеличивалось. Проконсулы её везде, где только можно было ожидать малейшего сопротивления, где осмеливались только думать, что свобода не состоит в слепом повиновении несправедливой их власти, делали повторения 18-го фруктидора. Вскоре после насильственной отставки правителей цизальпинской республики дошла очередь и до Голландии. Здесь, по крайней мере, был хоть какой-нибудь предлог. С принятием батавской конституции нужно было учредить и новое начальство. Члены временного народного собрания, в том виде, в каком оно оставалось после 22-го января, издали 4-го мая, по примеру конвента, декрет, по которому большая часть нового законодательного корпуса должна была быть избрана из их среды: нет ничего естественнее, как желание удержать власть, вкусив уже раз её сладости. Генерал Дендельс, желая показать на деле свою любовь к свободе, поспешил в Париж, чтобы открыть виды некоторых из членов правительства, поддерживаемых тогдашним французским посланником в Гааге Шарлем Делакруа(7). Батавская Директория приказала взять под стражу своего непокорного генерала и просила Францию выдать его. Однако же Дендельс, успевший убедить Ревбеля, возвратился сам 10-го июня с приказанием генералу Жуберу помочь ему в его предприятии. Борьба началась: по приказанию Директории были арестованы члены комиссий, назначенные заменить палаты. Национальное собрание готовилось сопротивляться; но Дендельс, явившийся, подобно Ожеро, с несколькими гренадерскими ротами, уничтожил законодательное собрание и поспешил взять под стражу трех директоров: Вреде, Лангена и Финие; но двое из них бежали, а третий был тотчас освобожден. Верховная власть была вверена временному правительству, до начатия действия новых конституционных властей.

Эти потрясения коснулись и Швейцарии. Конституция, составленная в Париже Оксом, Лагарпом и Талейраном по образцам, вовсе не свойственным этой стране, была отринута, в особенности малыми кантонами. Граубюнден, пользуясь этим, просил, в силу старинных договоров, покровительства австрийцев; и вскоре дивизия корпуса Белльгарда(8) двинулась к Куру. Отягощения, ранее неизвестные, наложенные на эту страну расположением в ней на кантонир-квартирах 40 000 войска, были нестерпимы: угнетения же проконсула Рапина довершили озлобление обеих сторон: он потребовал смены двух директоров, которые и были замещены Лагарпом и Оксом. Первый был равнодушен к этому назначению; и принял его, боясь обвинения, что он ввергнул Родину свою в бездну несчастий, не имея довольно мужества, чтобы спасти ее.

19-го августа был заключен в Париже договор между Францией и Швейцарией. К чести гельветического правительства и его уполномоченных Йеннера и Цельтнера, нужно полагать, что согласие на условия этого договора, предписанные силой, оправдывалось отказом от посредничества соседних держав в пользу угнетенных: этим наступательным и оборонительным союзом возлагались на Швейцарию набор вспомогательного войска и учреждение двух военных дорог, из которых одна должна была вести в Италию, а другая — в Швабию. Это было для Гельвеции хуже, нежели быть завоеванной и совершенно присоединенной к Франции; потому что она подвергалась в военное врем я всем тягостям набора, податей в театра войны, не имея никакой надежды на вознаграждение. Маловажным возмездием за эту жертву было приобретение Фрикталя и обещание очистить Швейцарию в продолжение трех месяцев; обещание ложное, исполнение которого было невозможно и противоречило самому содержанию договора.

Между тем, как при таких печальных предзнаменованиях, Гельвеция связывала судьбу свою с судьбой Французской республики, ей угрожала внутренняя междоусобная война. Не довольствуясь приведениям в действие ненавистной всем конституции, требовали еще торжественной клятвы в верности, и подвергали наружное, пустое требование решениям шумных народных собраний. Присяга, данная уже большею частью Швейцарии, встретила сильное сопротивление в малых кантонах. Швиц и Унтервальден поклялись скорее умереть, нежели присягнуть. Директории не нравилось, что потомки Вильгельма Теля дерзали считать себя независимее якобинцев.

Чтобы устрашить непокорных, Шауэнбург(9) вступил с войсками в Люцерн; но видя, что переговоры оставались без успеха, он решился потушить эту искру сопротивления в Альпах и направил две колонны против Унтервальдена. Этот кантон состоит из небольшой долины, ограниченной со стороны оберланда горой Бруниг, а с северной стороны люцернским озером. Отправленная водой из Туна колонна вышла на берег в Бриенце, и взойдя на брунигскую гору, спустилась к Сакселену; другая, посаженная на суда в Люцерне, достигла Штанцштадта. От двух до трех тысяч поселян, с малочисленной и худо управляемой артиллерией, не могли ничего сделать против семи или восьми тысяч воинов, победоносных в ста сражениях; не будучи в состоянии одержать победы, они, по крайней мере, дорого продали свою жизнь и пали героями после двухдневного кровопролитного боя. Даже женщины брали оружие падших и, без пользы умирая, умножали только число жертв; французы, озлобленные значительной потерей и приведенные в неистовство ружейными выстрелами изо всех домов, зажгли местечко, состоявшее из одних деревянных строений; оно быстро сделалось добычей пламени, и продолжавшийся еще некоторое время на развалинах его бой, мало по малу перешел в энгельсбергскую долину. Набросим покрывало на картину этих событий, равно ужасных для Франции и для Швейцарии, происшедших единственно от макиавеллизма нескольких человек.

Это кровавое наказание исполнило негодования всю Европу; республиканцы досадовали, что из золоченных палат Люксембургского дворца была объявлена война бедным хижинам, чтобы заставить их пушечными выстрелами променять на метафизику иллюминатов свою прежнюю вольность. Государственные люди всех партий со стыдом видели, как бесполезно Франция губит храбрых сынов своих.

Чтобы избежать подобного кровопролития, Швиц и Ури присягнули; но это не избавило их от бесчисленных притеснений.

После этой горестной экспедиции оставалось еще решить судьбу Граубюндена. Участь прочих кантонов была слишком незавидна, чтобы побудить граубюнденцев разделить ее. Старания французского посланника Флорана Гюйо, пример Планта и Салис-Севиса, не могли заставить патрициев вдруг покориться и народному правлению, и тягостному политическому игу. Напрасно просили они в Париже сохранения своих старинных учреждений и независимости; ответ Талейрана не давал им никакой надежды, и они решились предаться Австрии и просить её помощи. Основываясь на старинных договорах императора Максимилиана(10), Австрия поспешила отправить к ним тысяч семь или восемь войска, и 19-го октября дивизия имперцев вступила в Кур.

Между тем Директория, убежденная возвращением Франсуа де-Нёшато, что мир может быть сохранен только значительными уступками, увидела необходимость готовиться к бою. Армии её состояли почти из одних кадров; лучшие полки бесполезно тратили время на берегах Нила и в песчаных степях Сирии, как некогда Лузиньян(11) перед Птолемаидой. Реквизиция не доставляла более людей, и в настоящих обстоятельствах этот революционный закон не мог уже иметь никакого применения. В совещании, которое директория имела с военными людьми, заседавшими в законодательном собрании, она убедила их в необходимости обеспечить армии новым способом набора рекрутов, который был бы скор в исполнении, и надежен. Генерал Журдан уже в конце августа предложил проект закона, по которому все молодые люди от 20 до 25 лет, без исключения, подлежали воинской службе. Этот род набора, уступая в строгости реквизиции, не падал, по крайней мере, без различия на целые поколения: разделив военное народонаселение на пять классов, он дозволял постепенно набирать необходимое число рекрут, допуская выбор по жребию и поставку за себя другого.

Поражение нашего флота при Абукире и объявление войны Портой убедили Директорию в невозможности держаться долее в Египте против соединенных сил Англии и Турции, и заставили ее раскаиваться в этой экспедиции, как в первоначальной причине всеобщего пожара, готового снова вспыхнуть.

В таком положении дел оставалось одно только средство: поспешить с набором для укомплектования армий и с умеренностью продолжать переговоры, как для того, чтобы выиграть время, так и для того, чтобы по возможности избежать решительного разрыва.

Между тем приступили к набору одной части из 200 000 конскриптов, отданных в распоряжение Директории законом 28 сентября. Договором, заключенным в Люцерне 30 ноября, было положено набрать 18-тысячный вспомогательный корпус в Швейцарии, обмундирование и содержание которого Франция приняла на себя [сверх этого, в случае, если бы противники угрожали вторжением в Гельвецию, она должна была образовать народное ополчение Организация его определялась весьма благоразумным законом: подвижным было только отборное войско, составленное по возможности из холостых людей от 18 до 43 лет; оно состояло из 64 батальонов, каждый в 1 000 человек; первый вспомогательный корпус этого ополчения был определен в 23 000 человек].

Набор рекрутов продолжался сначала довольно успешно, исключая Бельгию, где непокорные, подкрепляемые поселянами, открыто подняли знамя бунта. К счастью, корпуса, расположенные по сию сторону Рейна и в Голландии, могли еще вовремя направить туда довольно сильные колонны, чтобы все привести в порядок; однако же, огонь тлел под пеплом, и мог вспыхнуть от малейшей искры.

Гораздо труднее было достать денег; ассигнации, этот ложный признак оборотных капиталов во Франции, уничтожились; звонкой монеты не было; обыкновенные подати были слишком незначительны; а расход утроился огромными выгодами, которые нужно было предоставлять корыстолюбивыми недоверчивым поставщикам, чтобы заставить их принять на себя подряды по различным отраслям продовольствия.

Однако же, не смотря на деятельность, с которой производились с обеих сторон приготовления к войне, переговоры все еще продолжались; или от того, что с обеих сторон надеялись еще кончить миролюбиво, или, может быть, от того, что желали выиграть время для вооружения. Испания явилась посредницею: посланники ее в Вене и Париже передавали взаимные предложения. Австрия готова была из уважения к России и Пруссии отказаться от Инфиртеля; но требовала за это Мантую и линии Минчио, выступления французских войск из Швейцарии и Рима, и, наконец, восстановления независимости Пьемонта и цизальпинской республики.

Если эти требования были искренны и сделаны с тем намерением, чтобы надолго утвердить мир, то нельзя не согласиться с их справедливостью. Но не должно ли было опасаться, что, по возвращении Мантуи и очищении Швейцарии и Италии, Венский кабинет найдет новые причины к войне? Когда между двумя сильными державами существует обоюдная недоверчивость, политика их делается мрачнее и затруднительнее. Директория готова была все захватить, чтобы обеспечить себя против своих неприятелей, а Австрия видела в этих поступках одну нестерпимую жажду завоеваний. От того-то, несмотря на мирный ход дел Раштадтскаго конгресса, рекрутский набор производился с деятельностью в наследственных владениях и полки пополнялись. Русские подавались вперед к Моравии, но не слишком спешили со своим движением, которое обстоятельства могли еще сделать излишним.

Между тем Раштадтский конгресс приближался к окончанию, не замечая, что труды его зависели от оборота, который примут частные переговоры между большими державами. Французы получили почти все, чего желали. Срытие Эренбрейтштейна хотя и встретило некоторое сопротивление, но миролюбивые уполномоченные Германии были готовы наконец согласиться с условием, чтобы Кель, нами срытый, был возвращен империи. Система обращения духовных владений в светские, которую предложил Робержо(12), и ультиматум французских уполномоченных, были приняты за первоначальное основание переговоров. Казалось, все брало удовлетворительный оборот, когда известие о движении русских к Моравии послужило поводом к ноте Французского правительства, в которой оно объявляло, что почтет это движение за объявление войны, если русские вступят в пределы империи, и что переговоры должны быть остановлены, пока не дано будет совершенно удовлетворительного ответа на этот вопрос. Тогда окончились действия Раштадтского конгресса, существовавшего после сего только для виду, потому что война второй коалиции уже начиналась неприязненными действиями Неаполя.

Англия снова торжествовала, видя собирающуюся со всех сторон бурю над Францией, лишенной тогда лучших своих защитников. На этот раз для составления коалиции не нужно было ее кабинету глубоких соображений: неблагоразумие директории более, нежели агенты Альбиона, способствовало к соглашению совершенно противоположных выгод России, Австрии и Турции. Однако же, несмотря на это, английское министерство не упускало ничего, чтобы еще более воспламенить их против Франции, и с этим намерением предлагало в ноябре венскому кабинету денежное вспоможение; предложение было отвергнуто, чтобы не повредить переговорам, начатым с директориею на счет уступки части Италии.

Английские эскадры, владычествовавшие со времени победы при Абукире на Средиземном море, решились прочно на нем утвердиться и овладели островом Минорка. Нельсон именем короля неаполитанского занял остров Гоццо, а Мальте, блокированной с моря, угрожала атака и с сухого пути.

Англия не довольствовалась изысканием средств к увеличению этого внешнего могущества; совершенное присоединение Ирландии и соединение ее парламента с великобританским, подавало надежду на полное примирение и слияние обоих народов, и на значительное умножение силы.

Средства для замещения отправленных в Ост-Индию 5000 человек и для приготовления экспедиции с целью отнять Египет у французов, должны были умножить наборы и государственные издержки. Умножение числа пунктов, охраняемых флотами и завоеваний в колониях, требовало также умножения морской силы. Несмотря на счастливо придуманный способ погашения внутреннего государственного долга, огромные проценты его увеличивались ежегодно новыми займами. Налог десятого процента с доходов, заменивший некоторые другие неудовлетворительные подати, увеличил государственный доход против прошедшего года на 240 миллионов и вполне покрыл недоимки по всем частям бюджета.

Последние члены мальтийского ордена, удалившиеся в Германию, поднесли, по смерти барона Гомпеша(13), звание гроссмейстера императору Павлу I. В конце октября прибыл в архипелаг российско-турецкий флот, предшествуемый воззванием греческого архиепископа к православным, и возмутил Ионические острова против французов, незначительное число которых, запершиеся в стенах Корфу, было вскоре атаковано и с моря, и с суши.

Мадридский кабинет, верный естественному своему союзу, но наскучивший жертвами, которые приносил более прихотям начальников бурной республики, нежели истинным пользам Испании и Франции, видел себя снова в необходимости подвергать опасностям флот свой в океане или на Средиземном море. Судя по слабости его усилий, можно было думать, что он как бы против воли выполнял требования своих политических польз и искал своей пассивностью снисхождения Сент-Джеймского кабинета; действия Карла IV(14) были тем естественнее, что поступки с его родственниками, королями сардинским и неаполитанским, заставляли его раскаиваться в обязательствах, принятых им по Сент-Иль-Дефонскому трактату. Не смотря на то, он был увлечен обстоятельствами; опасность, грозившая морскому равновесию, заставила его выставить обещанную помощь и усилия его посланников в Вене и Париже для отвращения войны доказывали, что кабинет его вполне постигал, какое дурное влияние может иметь она на действия наших морских сил.

Португалия более, чем когда-нибудь, была прикована к судьбе Британии, и победа при Абукире заставляла предполагать, что она долго еще не выйдет из этой зависимости. В положении Швеции и Дании не произошло, значительной перемены; хотя их флаги и начинали ощущать затруднения, представляемые Англией торговле нейтральных держав; но при общих волнениях положение их было еще довольно хорошо.

К удивлению всей Европы, знак к начатию войны был подан неаполитанцами. Армия их увеличилась до 70 000 человек, и слишком известный впоследствии Макк был назначен предводительствовать ей. Этот генерал, ученик Ласси, вел довольно успешно экспедицию принца Кобургского против Дюмурье в 1793 году; но в его предположениях для похода 1794 был заметен недостаток военных правил; он обладал пылким воображением и познаниями, но ум суждения его имели ложное направление. Фердинанд IV, гордясь своими силами и побуждаемый Нельсоном и Актоном, отважился вторгнуться с 50-тысячною армиею в римские владения, откуда он тем легче надеялся вытеснить нас, что Шампионе прикрывал эту страну только 18 000, растянутыми от Адриатического моря до Средиземного. Выступив 23-го ноября, Макк приблизился 27-го к Риму несколькими колоннами и принудил слабую армию Шампионе отступить к Чивита Кастеллане (древней Веие), крепкая позиция которой позволила нашим войскам дождаться подкреплений.

Чтобы ускорить приближение их, главнокомандующий поспешил в Анкону. В его отсутствие Макк напал на генералов Келлермана и Макдональда; но был отбит ими с уроном. Шампионе, возвратившись, захватил при Кальви отдельно стоявшую неаполитанскую дивизию, осмелившуюся угрожать его сообщениям, и начал маневрировать, стараясь отрезать дивизию Дама(15), направленную на Витербо. Устрашенный Макк оставил Рим, а Фердинанд IV возвратился в Неаполь, чтобы произвести поголовный набор. Оставленный ими, Дама заключил с Келлерманом договор, по которому получил право сесть на суда.

Шампионе, снова вступив в Рим 13 декабря, оставался там несколько дней, ожидая известий из северной Италии: в то время, как он был вытеснен из Рима королем неаполитанским, разнесся слух что король сардинский и великий герцог Тосканский действуют заодно с этим монархом. Отношения Директории к этим двум державам были так сомнительны, что хотя известия сии не были подтверждены никаким дипломатическим актом, но не могла быть оставлены без внимания. Еще недавно туринский кабинет заплатил 8 миллионов за то, что в переписке своей с Австрией изъявил желание освободиться от французов. Эти новые притеснения заставили Жубера быть осторожным; проведав, что Карл Эммануил тайно готовится к войне, он решил предупредить его. Узнав о вторжении неаполитанцев в Римскую республику, он, стал требовать через посланника Эймара исполнения договора прошедшего года, по которому король обязывался выставлять 8 000 вспомогательного войска, в случае войны французов в Италии. Туринский двор извинялся, представляя невозможность тотчас собрать эти войска; тогда Жубер, не ожидая дальнейших приказаний Директории и будучи уверен, что действует согдасно с ее видами, изложил неудовольствия свои в виде манифеста, соединил 5-го декабря на Тессине дивизии Виктора и Дессоля(16), и направил их к Верчелли, между там как крепости Новара, Суза, Кони и Алессандрия были внезапно захвачены французами. После весьма незначительного сопротивления, пьемонтские войска были опрокинуты к Турину, куда французы, владевшие уже цитаделью, ворвались вместе с ними.

Карл Эмануил, которому шаткий престол его приносил только унижение и горести, сошел с него с самоотвержением и подписал 8 декабря отречение от всех прав своих на Пьемонт, требуя только некоторых мер для личной своей безопасности до прибытия в Сардинию, куда, как говорили, он удалялся добровольно. Но, достигнув Ливорно, он издал торжественное отречение от акта, вынужденного от него силою.

Когда таким образом Карл Эмануил был низведен с престола без значительных усилий, Жубер направил одну дивизию к Флоренции. Новые уверения в приверженности со стороны великого герцога, а может быть и приказания директории, удержали руку, уже готовую нанести удар; однако же, посланная в Тоскану дивизия расположилась в великом герцогстве и заняла Ливорно. Тогда, обезопасив себя покорностью Италии, Жубер дал знать Шампионе, что он может в свою очередь действовать наступательно против неаполитанцев и прислал ему подкрепление.