Пешка в воскресенье: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обслуга большого дома, хотя внешне и не подчеркивая этого, садится за отдельный стол, как аристократия, чтобы между собой поругать или похвалить своих хозяев и их детей. Болеслао предпочитает каменщиков. Он хотел бы быть князем, но не шофером князя.

Едят причудливое косидо[1], предваряя или заедая его куском кровяной колбасы вперемешку с никак не сочетающимся рубцом по-мадридски и запивая хорошими порциями коньяка. Болеслао проглатывает все это разнообразие, которое обходится очень дешево (по цене для каменщиков), чтобы потом подняться к себе и лечь спать, во сне переварить съеденное и убить таким образом часть бесконечного, ничем не занятого дня. Что же касается застольных бесед, больше всего Болеслао раздражает то, что с ним обходятся как с сеньором, разумеется, обедневшим, но сеньором. Однако это не мешает ему наблюдать за их речью. Она становится особенно выразительной, когда разговор заходит о вещах, касающихся их профессии. Тогда они говорят как художники-абстракционисты, как Тапиес: «Побелке не хватает плотности, а опалубке — симметрии».

Потом разговор переходит на общие темы, и каменщики, поговорив на языке искусствоведов, переходят на язык дешевых социологов. В социологии они, конечно, слабее. В социологии они ограничиваются ролью жертвы: «Или поднимают надбавку, или садимся на рыбу». И вдруг проскальзывает фраза, приводящая Болеслао в такой восторг своей естественной барочной сочностью, что он записывает ее, сам не зная ни зачем, ни почему он это делает:

— Не надорвись с бумажной монетой, мачо (замечание в адрес того, кто никак не может остановиться, снова и снова пересчитывая свою зарплату).

Болеслао возвращается домой, наполненный впечатлениями от разговоров и от самой жизни строительных рабочих. Их жизни — настоящие, прожитые, без тревог, не омраченные излишними раздумьями. Он — уже никто на служебной лестнице, всего лишь бывший чиновник, досрочно вышедший на пенсию. Зато теперь у него есть прямой контакт с подлинной действительностью, и это его устраивает. Конечно, в воскресенье приходится туго, но до воскресенья далеко. Или близко, если девушка перебирает ногами, как молодая зебра.

Болеслао угощает строителей последней рюмкой коньяка (низкосортного коньяка) или они угощают его (простые люди великодушны к буржуазии, пришедшей в упадок, для них она — то же, что и аристократия). Затем он пешком идет домой, заодно совершая прогулку. Дома он, не снимая пальто, падает на матрас, мгновенно проваливается в глубокий сон и спит долго, как животное.

— Спущусь в хозяйственный магазин. Нужно купить гвоздей, чтобы повесить картины, — говорит Хосе Лопес, вставая на ноги в своей постели.

— В воскресенье хозяйственные закрыты, — откликается Болеслао, вернувшись туда, где находился на самом деле.

— Ты старый мелкий буржуа. Веришь в воскресенье. Я знаю хозяйственный, который открыт.

Хосе Лопес поворачивается кругом и выходит, возможно, хлопнув за собой дверью. Расслышать это в любом случае было бы невозможно в доме, дрожащем от музыки. Болеслао чуть было не спросил у девушки, не хочет ли она виски, но вовремя спохватился. Девушки с потемневшими зубами, с ногами, вызывающими ассоциации со страдивариусом и козой, не пьют виски. Она уже готовит очередную дозу и, приподнявшись на матрасе, показывает всем своим поведением, что не против поделиться и с Болеслао.

Болеслао смотрит, как она разминает исходный материал длинными пальцами арфистки, облизывает кошачьим язычком намазанный клеем край папиросной бумаги, осторожно закручивает концы маленькой самокрутки, зажигает ее, уже испачканную совершенно ненужной ей помадой со своих губ и затягивается глубоко, и курит, получая удовольствие сполна, и живет, получая удовольствие сполна. Девушка сидит теперь, так же как и сам Болеслао, скрестив ноги по-турецки, юбка доходит только до пояса, и между чулок, превращающихся выше в плотные колготки, проглядывает красный клювик трусов.

С безразличным видом и в то же время как заговорщица, она протягивает косячок Болеслао. Вынужденный выбирать между наркотиком и виски, немного замешкавшись, он ставит наконец стакан на пол, и курит, как умеет или не умеет, получая удовольствие главным образом от вкуса помады, пока не слизывает ее целиком. Затем возвращает угощение своей новой подруге.

— Для ретротаблоида ты не плохо справился.

Болеслао ничего не отвечает. Ему понравился вовсе не дым от травки. Ему приятно было почувствовать вкус ее помады. И ему становится стыдно, когда он ловит себя на мысли о том (что совершенно очевидно), как же они далеки, находясь так близко друг от друга.

— Смешно, ты измазался в моей помаде, — смеется девушка, — как если бы я наградила тебя поцелуем.

— А почему бы тебе меня не наградить?

— Чем?

— Поцелуем.

Она пожимает плечами, как будто услышав очень странный каприз, наклоняется, обхватывает его голову обеими руками (неземными, невесомыми, бесплотными руками) и целует его в губы.

У прекраснейшего создания зубы почти сгнили. Болеслао хотел бы провести языком по всей этой молодой гнили. Больное или даже мертвое тело молодой женщины может быть сексуальным. Больное оно или здоровое не имеет значения. Единственное, что важно, убеждает себя Болеслао, это возраст. Можно сходить с ума от пятнадцатилетней сифилитички. И ничего не чувствовать со здоровой сорокалетней бабой. За то время, пока они поочередно продолжают затягиваться травкой, от которой девушка слегка обалдела, до Болеслао доходит, что его наркотик не виски, а совсем молоденькие женщины — подростки и даже дети.

У девушки (для чего спрашивать, как ее зовут?) рот как у привидения, тонкий еврейский нос и великолепные темные глаза счастливой сумасбродки, или просветленной дурочки. Болеслао понимает, что только что влюбился.

— Давно не целовалась со стариком.

— Извини.

— Нет. Мне понравилось. Ты умеешь целоваться.

— А Хосе Лопес?

— А, этот. Он может и не вернуться сегодня. Явится, когда захочет. Сейчас ему взбрело в голову что-то насчет гвоздей, а могло быть что угодно.

Болеслао начинает казаться, что Хосе Лопес намеренно оставил их одних посреди этой грохочущей какофонии, и он нерешительно гладит левую коленку девушки, оказавшуюся под рукой. Точеная коленка, музыкальная по своей геометрии. Невообразимая стрельчатая арка из золотисто-желтой резеды и кости, удлиненная чашечка, в которой анатомия, скорее еще только угадывает себя умозрительно, чем воплощает. Живая структура, достойная преклонения, доведенная до совершенства осознанным усилием всего тела. Любовь. Любовь.

Потеряв голову от нарастающего желания, Болеслао, как по указке свыше, встает перед девушкой и почти полностью раздевается, оставшись при этом в пальто из ткани «в ёлочку». Девушка, не выпуская из рук самокрутки, смотрит на то, что делает Болеслао и тоже начинает раздеваться, не возражая, но и не торопясь. Сначала летят вверх туфли на каблуке-шпильке, кувыркаясь в воздухе как ласточки. Затем она спускает черные колготки и, приподняв попку над матрасом, приняв почти гимнастическую позу, стаскивает с себя трусики. Черные колготки пролетают мимо, как вдова, приговоренная к сожжению на костре, а совсем маленькие красные трусики, — как карибский попугай.

Белизна по-детски угловатого, гибкого тела, представшего перед Болеслао обнаженным до пояса. Изящный пупок подростка. Неожиданно густо заросший лобок. Она не оставляет своей самокруточки в виде рожка. Дымящийся окурок всегда наготове. Наконец, Болеслао ложится на нее и глубже чем в первый раз целует в губы, играет с ее языком, свежим среди гнилых зубов, горячим и изворотливым как ящерица. Он вдыхает вырывающийся из ее рта восточный и крепкий запах наркотика, чувствует обтянутые тонкой материей груди, очень маленькие. Их почти нет, и это как раз то, что ему нравится, потому что большая грудь всегда напоминает о деторождении и это убивает эротику. Он просачивается — да, просачивается в девушку. У нее тесное, но податливое влагалище. Она умело отвечает на его ласки, и Болеслао затягивает их, поскольку в его возрасте, как сказал бы один из его просвещенных приятелей, «сдерживаешь себя в критический момент». Ему немного мешает то, что получая удовольствие по полной программе от секса, девушка продолжает курить.

Сначала Болеслао очаровывает ее молодость, новизна, страстность, но понемногу до него начинает доходить, что это не он, а наркотик овладел девушкой. Тем не менее, Болеслао, закрыв глаза, продолжает настаивать на своем: сейчас ласкаю клитор, едва дотрагиваясь до него головкой члена, а теперь глубже, теперь из-под бочка, сначала правой боковой поверхностью фаллоса (фаллос всегда с одного боку чувствительней, чем с другого), потом — левой, а теперь до самого дна, выхожу, вхожу, вверх, вниз. Девушка продолжает курить. Болеслао время от времени приоткрывает один глаз, чтобы контролировать происходящее, и видит, что девушка продолжает курить, ее блестящие глаза открыты, они реагируют на музыкальный ритм или как там еще можно назвать этот грохот, распирающий дом изнутри.

[1] Национальное блюдо из тушеного мяса нескольких сортов и овощей. Бульон, получаемый при его приготовлении, съедается (заправленный вермишелью) отдельно. (Здесь и далее — прим. перев.).