— А куда же еще! — с вызовом отозвалась рыжеволосая.
Тут, видимо, не принято прямо отвечать на вопросы.
— Кто последний?
— Последних нет, — обидчиво сказал полулилипут.
— Ну крайний, — с отвращением поправился Козырев.
— Крайняя вон та крашеная гражданка.
— Вы бы так шли, — шепнула хозяйка, — без очереди.
— Ничего, тут недолго, — сказал он хозяйке. — А вы сходите покамест в детскую консультацию.
— Может, потом?.. Вдруг вам понадоблюсь?
— Нет, уверяю вас… Мне так будет спокойнее. — Он вымученно улыбнулся.
— Ладно, — сказала она покорно и, сникнув, опустив плечи, пошла к выходу через пустое, страшноватое пространство.
Козырев удивился собственному волнению. Вчера его больше заботила сама поездка и связанные с ней угрозы его здоровью. К тому же его раздражала заведомая тщетность этого бесполезного подвига. «Мое сердце получит крепкий подзатыльник, а толку не будет никакого», — твердил он себе. Сейчас сердце болело, но он не думал о нем. Да, он боялся разочарования хозяйки, ее мужа и матери, но куда больше боялся он собственного разочарования. Он чувствовал, что ему мучительно, нестерпимо будет нести груз новой неправды. Конечно, он не прекратит борьбы, но как же все это трудно, совсем не по нынешним его силам!
Чертыхаясь, из кабинета вышла большая смуглая женщина в мужских ботинках.
— Ироды!.. Чтоб вам повылазило!
— Нехорошо получается, гражданочка, — укорил ее полулилипут. — В общественном месте — такие угрожающие слова.
— А вы чего лезете? — напала на него рыжеволосая. — Может, горе у нее?
Большая женщина поглядела на свою заступницу и вдруг всхлипнула.
— Какая распущенность! — покачал головой полулилипут. — Не умеют люди себя вести. За столько лет не научились!
Казалось, он говорит это в надежде, что у стен есть уши и ему зачтется это трогательное благонравие.
Старушка в черной шали недолго пробыла у прокурора. Вот она уже вышла из кабинета, быстро засеменила к выходу, но обернулась, осенила себя крестом и забормотала: «Благодетели вы наши… отцы… долгие вам лета!»
— Вам идти, чего же вы не идете? — накинулась рыжеволосая на полулилипута.
Тот побледнел всем морщинистым бесполым личиком, встал, одернул пиджачок, широко шагнул к двери, двумя руками нажал на медную ручку и спросил в образовавшуюся щель сдавленным голосом:
— Разрешите?
Большая женщина вытерла уголком головного платка глаза и отошла к пыльному окну. Она, похоже, еще на что-то рассчитывала.
Вернулся полулилипут. Он бережно притворил дверь, медленно, словно опасаясь, что она выстрелит, отпустил массивную ручку и, сморщив свое и без того наморщенное детское личико, тонко, жалко, невыносимо противно заплакал, заскулил.
— Ха! — торжествующе вскричала рыжеволосая, ее увядшее лицо помолодело, ярко заблестели глаза. — Какая распущенность! Не умеют люди вести себя в общественном месте! За столько лет не научились!
Полулилипут тер кулачком глаза, всхлипывал, подвывал, издевательства рыжеволосой не производили на него никакого впечатления, слишком велика была в нем боль.
— Так тебе и надо! — с ненавистью сказала рыжеволосая и скрылась в кабинете прокурора.
Отсморкавшись в грязный платок, полулилипут, подобно большой женщине, не покинул приемной, а тоже отошел к пыльному окну, только к другому, и стал глядеть в его серую непроглядь, переживая свою неудачу и что-то соображая впрок. Похоже было, что у противоположной стены выстраивается очередь повторников. «Осталось еще два свободных окна — как раз для меня и рыжеволосой», — подумал Козырев. Ему представилось, что сегодняшнее никогда не кончится, что и завтра, и послезавтра, и через неделю, месяц, год, через вечность будет он обивать пороги прокуратуры, томиться в этом пустынном зале в компании большой смуглой женщины, полулилипута и мстительной рыжеволосой, глазеть невидящим взглядом в слепые окна после очередного отказа, придумывая новые невесомые доводы. Он уже не профессор Козырев, «шеф», «главный», и прочая, прочая, а больной, угрюмый жалобщик, усталый «аблакат», уездный правдоискатель.
Из кабинета, как из клетки, вырвалась рыжеволосая и, обведя всех сверкающим то ли восторгом, то ли возмущением взглядом, устремилась к выходу со вскинутой пламенеющей головой.