Вербное воскресенье: читать начало книги онлайн

Очень черный юмор, только без юмора.

Я напомню, что во Вторую мировую Роберт Слокум служил в частях ВВС, расквартированных в Италии. Особенно ему нравилось демонстрировать свою неувядающую мужественность местным проституткам. Его сослуживцем был Джон Йоссариан, герой романа «Поправка-22», позже Слокум потерял его из виду.

Эта книга не получит быстрого признания. Она будет вязко, с трудом набирать популярность. «Поправку-22» массы заметили только через год после выхода. Я сам отнесся к ней настороженно. И сегодня я снова настороже.

Неловкость, которую многие ощутят при чтении «Что-то случилось», имеет глубокие корни. Книги Джозефа Хеллера вообще нелегко любить, ведь он, осознанно или нет, является творцом мифов. (Сделать это, кстати, можно и став последним и лучшим пересказчиком старинного сюжета.) «Поправка-22» стала главным мифом про войну американцев против фашизма. «Что-то случилось», если пробьется, будет главным мифом о ветеранах из среднего класса, которые вернулись домой и стали главами ячеек общества. Предложенный им миф гласит, что такие «обычные» семьи трагически уязвимы и хрупки. Он гласит, что главы семей берутся за непрестижную или просто тупую работу, чтобы заработать как можно больше денег для своих маленьких семей, и пытаются на эти деньги купить себе безопасность и счастье. В результате они потеряли чувство собственного достоинства и волю к жизни. Теперь они ужасно устали. Принять новый миф о себе — все равно что упростить свои воспоминания, поставить подтверждающий штамп на словах, которые в скором будущем могут стать эпитафией нашей эры. Мне кажется, именно поэтому критики часто ругают поначалу самые выдающиеся романы, поэмы и пьесы и восхищаются другими, более слабыми творениями. Рождение нового мифа наполняет их первобытным ужасом, ведь миф силен. Так вот, я подавил свой собственный ужас. Я бесстрастно оценил «Что-то случилось» и теперь уверен, что эта книга покажет будущим поколениям жутковатый итог пережитого нашим поколением бесконечно умных белых мужчин и что мы, сидя в клетке собственных переживаний, сделали со своей жизнью.

Еще я рассчитываю на обратную реакцию. Думаю, что более молодым читателям Роберт Слокум понравится — ведь он не может быть таким моральным чудовищем и социальным слизняком, каким хочет казаться.

Люди намного моложе меня, вероятно, даже смогут по-доброму смеяться над Слокумом — непосильная для меня задача. Они сумеют разглядеть комичное в его трагической и глупой вере в собственную ответственность за счастье и беды членов его маленькой семьи.

Они смогут разглядеть благородство в этом старом солдате, которого старение и гражданская жизнь превратили в эмоциональную развалину.

Что касается меня, я не могу улыбаться, когда он говорит, надо полагать, о позах, в которых спит:

— Я… сменил позу эмбриона на позу трупа.

И я так хочу, чтобы Слокум сказал что-то хорошее про жизнь, что вижу надежду в строках, за которыми есть только ирония, как, например, тут:

— Наконец-то я знаю, кем хочу стать, когда вырасту. Когда вырасту, я хочу стать маленьким мальчиком.

В самой, наверное, запоминающейся своей тираде Слокум скорбит не о своем поколении, а о следующем, в лице своей угрюмой дочери-подростка:

— Жила-была некогда в моем доме крохотная веселая девчушка, сидела на высоком детском стульчике, со вкусом ела и пила, то и дело заливалась радостным смехом; теперь ее у нас нет, и след простыл.

Мы читаем эту затянутую книгу, хотя в ней нет взлетов и падений, у нее не меняется настрой и язык, просто она построена на тревожном ожидании. Мы мучаемся догадками — в какую из множества возможных трагедий выльется такое количество человеческого уныния? Автор делает хороший выбор.

Я думаю, что это самая запоминающаяся и поэтому самая распространенная вариация известной темы, она открыто говорит то, на что другие только намекают, а более сентиментальные вариации и вовсе изо всех сил стараются не намекать: многие жизни, по стандартам людей, которые их проживают, просто того не стоят.

Было ли этично с моей стороны писать обзор книги моего друга? Тогда я не был близко знаком с Хеллером. Мы вместе преподавали в городском колледже Нью-Йорка и здоровались в коридорах. Знай я его лучше, непременно отказался бы.

Но потом, согласившись написать статью, я снял домик на Лонг-Айленде вблизи его дачи, и как раз в то время, когда я писал обзор «Что-то случилось», мы много общались. Его, как выяснилось, очень волновал вопрос, кому поручили разбор его книги.

Я сказал, что ходят упорные слухи, будто «Таймс» наняла Роберта Пенна Уоррена, который прямо сейчас препарирует роман в поисках глубинных смыслов в своем лесном логове в Вермонте.

Что касается литературной критики в целом: мне всегда казалось, что критик, который со злобой и ненавистью обрушивается на роман, пьесу или поэму, выглядит крайне нелепо. Он похож на человека в доспехах, атакующего клубничный торт или бланманже.

Я восхищаюсь любым автором, который смог закончить свое произведение, пусть даже и плохое. Один театральный критик сказал мне как-то на премьере спектакля по моей пьесе, будто он постоянно напоминает себе, что за его спиной стоит сам Шекспир, поэтому он должен очень ответственно и осторожно высказывать свое мнение о пьесе.

Я ответил ему, что на самом деле все задом наперед — Шекспир стоит и за моей спиной, и за спиной любого драматурга, достаточно упертого, чтобы дождаться премьеры, какой бы ужасной ни была пьеса.

Теперь о том, как я хвалил моего друга Ирвина Шоу на банкете в его честь в нью-йоркском артистическом клубе так называемой «трубочной ночью», 7 октября 1979 года. Там был мой друг Фрэнк Синатра, мои друзья Адольф Грин и Бетти Комден, Джозеф Хеллер, Уилли Моррис, Мартин Гейбл и еще много моих друзей. Вот что я сказал:

— Простите, что читаю по бумажке. Мы, писатели, люди в чем-то очень несчастные. Нам все приходится записывать.

Это актерский клуб, и приходится признать, что актеры на десять голов выше писателей, если речь идет о публичных выступлениях. Они просят кого-то другого написать для них речь, остается ее запомнить.

Это клуб людей с хорошей памятью, и я рад, что у них есть место для общения. Если кому-то хочется собственный клуб, так тому и быть. В этом заслуга Америки.

В этом и в борьбе с инфекциями, и еще в нескольких вещах.

Мы собрались здесь для того, чтобы чествовать Ирвина Шоу как художника и человека. От себя я хотел бы поблагодарить его за наглядность, с которой он продемонстрировал, что могут сделать с человеческим телом годы напряженных тренировок.

Он хочет, чтобы его считали крутым парнем. И действительно, он превратил лыжный спорт в боевое искусство.

Так что, Ирвин, ты Рокки Грациано американских писателей. Уверен, тебе понравится это звание. И ты будешь рад узнать, что я часто встречаю водителей такси, которые говорят не просто похоже на тебя. Они говорят точно как ты.

Они и джентльмены такие же, как ты.