История одного города. Господа Головлевы. Сказки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Иносказания в сатире Щедрина предназначены не только для обмана цензуры. Они являются эффективным средством сатирического изображения жизни, позволяющим подойти к предмету с неожиданной стороны и остроумно осветить его. Для сатиры это особенно важно, она тем успешнее достигает своей цели, чем неожиданнее ее нападение на противника и чем остроумнее очерчены его комические черты. Так, например, образ медведя Топтыгина, обозначающий губернатора, избран, конечно, не без цензурных соображений, вместе с тем найденный псевдоним имел все достоинства меткой, остроумной художественной метафоры, которая усиливала сатирическое нападение на правящую касту самодержавия. Этот пример может служить яркой иллюстрацией к признанию сатирика, что иногда благодаря обязательности эзоповской манеры ему удавалось отыскивать такие черты и краски, которые более врезаются в память читателя.

Салтыков-Щедрин сумел подчинить приемы письма, навязанные ему цензурными обстоятельствами, требованиям художественной изобразительности. Конечно, царская цензура распознавала замаскированные замыслы сатирика, но нередко оказывалась перед невозможностью предъявить ему формальные обвинения. Это была победа художника, обладавшего даром неистощимой изобретательности в области искусства слова.

Художественное дарование Салтыкова-Щедрина, его непревзойденное сатирическое мастерство по достоинству оценены крупнейшими русскими писателями. Салтыков, по определению И. С. Тургенева, отмежевал себе в нашей словесности целую область, в которой был «неоспоримым мастером и первым человеком».[9] Л. Н. Толстой находил у Щедрина «все, что нужно», чтобы завоевать признание народа: «сжатый, сильный, настоящий язык», характерность, веселый смех, «знание истинных интересов жизни народа».[10] В оценке М. Горького, Щедрин — «это огромный писатель, гораздо более поучительный и ценный, чем о нем говорят. Широта его творческого размаха удивительна… Значение его сатиры огромно как по правдивости ее, так и по тому чувству почти пророческого предвидения тех путей, по коим должно было идти и шло русское общество… Невозможно понять историю России во второй половине XIX века без помощи Щедрина».[11]

По силе своего дарования и по значению своего творчества Салтыков-Щедрин является сатириком общечеловеческого значения. Он по праву стоит в ряду таких всемирно известных имен, как Ювенал, Рабле, Свифт, Диккенс.

Наследие великого сатирика — выдающийся образец борьбы за общественные идеалы оружием революционной эстетики. Вся литературная деятельность Салтыкова-Щедрина — яркий пример того искусства, которое, не переставая быть искусством, смело вторгается непосредственно в социально-политическую жизнь и полностью посвящает себя борьбе за ее преобразование.

Произведения Щедрина, оказывавшие и в свое и в последующее время благотворное воздействие на общественную мысль и освободительное движение, остаются и ныне богатым источником познания и культурного развития общества, действенным средством гражданского воспитания человека.

И для наших дней сохраняет всю свою силу совет В. И. Ленина: «вспоминать, цитировать и растолковывать» Щедрина.[12]

Велико и собственно литературно-эстетическое значение наследия сатирика. По определению Салтыкова-Щедрина, основное назначение литературы состоит в том, чтобы воспитывать в массах идеалы будущего и вырабатывать образ будущего человека. Он справедливо считал, что только кровная и самоотверженная преданность передовым интересам эпохи дает писателю право на общественное признание. Высокие требования, предъявлявшиеся Салтыковым-Щедриным к художественной литературе и к личности писателя, запечатлены в его собственной литературной деятельности. Эти требования глубоко созвучны эстетическим принципам прогрессивного искусства нашего времени. Произведения Салтыкова-Щедрина всей своей массой вливаются в ту плодотворную традицию русского классического реализма, от которой исходит в своем развитии и которой постоянно обогащает себя советская литература. Салтыков-Щедрин близок и дорог нам своим ревностным осуждением всех форм социального зла, своим страстным стремлением содействовать искусством слова утверждению добра, красоты, человеческого достоинства, идеалов свободы, равноправия и справедливости.

А. БУШМИН

ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА

По подлинным документам издал М. Е. Салтыков (Щедрин)

От издателя

Давно уже имел я намерение написать историю какого-нибудь города (или края)[13] в данный период времени, но разные обстоятельства мешали этому предприятию. Преимущественно же препятствовал недостаток в материале, сколько-нибудь достоверном и правдоподобном. Ныне, роясь в глуповском городском архиве, я случайно напал на довольно объемистую связку тетрадей, носящих общее название «Глуповского Летописца», и, рассмотрев их, нашел, что они могут служить немаловажным подспорьем в деле осуществления моего намерения. Содержание «Летописца» довольно однообразно; оно почти исключительно исчерпывается биографиями градоначальников, в течение почти целого столетия владевших судьбами города Глупова, и описанием замечательнейших их действий, как-то: скорой езды на почтовых, энергического взыскания недоимок, походов против обывателей, устройства и расстройства мостовых, обложения данями откупщиков и т. д. Тем не менее даже и по этим скудным фактам оказывается возможным уловить физиономию города и уследить, как в его истории отражались разнообразные перемены, одновременно происходившие в высших сферах. Так, например, градоначальники времен Бирона отличаются безрассудством, градоначальники времен Потемкина — распорядительностью, а градоначальники времен Разумовского — неизвестным происхождением и рыцарскою отвагою. Все они секут обывателей, но первые секут абсолютно, вторые объясняют причины своей распорядительности требованиями цивилизации, третьи желают, чтоб обыватели во всем положились на их отвагу. Такое разнообразие мероприятий, конечно, не могло не воздействовать и на самый внутренний склад обывательской жизни; в первом случае, обыватели трепетали бессознательно, во втором — трепетали с сознанием собственной пользы, в третьем — возвышались до трепета, исполненного доверия. Даже энергическая езда на почтовых — и та неизбежно должна была оказывать известную долю влияния, укрепляя обывательский дух примерами лошадиной бодрости и нестомчивости.

Летопись ведена преемственно четырьмя городовыми архивариусами и обнимает период времени с 1731[14] по 1825 год. В этом году, по-видимому, даже для архивариусов литературная деятельность перестала быть доступною.[15] Внешность «Летописца» имеет вид самый настоящий, то есть такой, который не позволяет ни на минуту усомниться в его подлинности; листы его так же желты и испещрены каракулями, так же изъедены мышами и загажены мухами, как и листы любого памятника погодинского древлехранилища. Так и чувствуется, как сидел над ними какой-нибудь архивный Пимен,[16] освещая свой труд трепетно горящею сальною свечкой и всячески защищая его от неминуемой любознательности г.г. Шубинского, Мордовцева и Мельникова.[17] Летописи предшествует особый свод, или «опись», составленная, очевидно, последним летописцем; кроме того, в виде оправдательных документов, к ней приложено несколько детских тетрадок, заключающих в себе оригинальные упражнения на различные темы административно-теоретического содержания. Таковы, например, рассуждения: «Об административном всех градоначальников единомыслии», «О благовидной градоначальников наружности», «О спасительности усмирений (с картинками)», «Мысли при взыскании недоимок», «Превратное течение времени» и, наконец, довольно объемистая диссертация «О строгости». Утвердительно можно сказать, что упражнения эти обязаны своим происхождением перу различных градоначальников (многие из них даже подписаны) и имеют то драгоценное свойство, что, во-первых, дают совершенно верное понятие о современном положении русской орфографии и, во-вторых, живописуют своих авторов гораздо полнее, доказательнее и образнее, нежели даже рассказы «Летописца».

Что касается до внутреннего содержания «Летописца», то оно по преимуществу фантастическое и по местам даже почти невероятное в наше просвещенное время. Таков, например, совершенно ни с чем не сообразный рассказ о градоначальнике с музыкой. В одном месте «Летописец» рассказывает, как градоначальник летал по воздуху, в другом — как другой градоначальник, у которого ноги были обращены ступнями назад, едва не сбежал из пределов градоначальства. Издатель не счел, однако ж, себя вправе утаить эти подробности; напротив того, он думает, что возможность подобных фактов в прошедшем еще с большею ясностью укажет читателю на ту бездну, которая отделяет нас от него. Сверх того, издателем руководила и та мысль, что фантастичность рассказов нимало не устраняет их административно-воспитательного значения и что опрометчивая самонадеянность летающего градоначальника может даже и теперь послужить спасительным предостережением для тех из современных администраторов, которые не желают быть преждевременно уволенными от должности.

Во всяком случае, в видах предотвращения злонамеренных толкований, издатель считает долгом оговориться, что весь его труд в настоящем случае заключается только в том, что он исправил тяжелый и устарелый слог «Летописца» и имел надлежащий надзор за орфографией, нимало не касаясь самого содержания летописи. С первой минуты до последней издателя не покидал грозный образ Михаила Петровича Погодина,[18] и это одно уже может служить ручательством, с каким почтительным трепетом он относился к своей задаче.

Обращение к читателю

от последнего архивариуса-летописца[19]

[20]

Ежели древним еллинам и римлянам дозволено было слагать хвалу своим безбожным начальникам и предавать потомству мерзкие их деяния для назидания, ужели же мы, христиане, от Византии свет получившие, окажемся в сем случае менее достойными и благодарными? Ужели во всякой стране найдутся и Нероны преславные, и Калигулы,[21] доблестью сияющие,[22] и только у себя мы таковых не обрящем? Смешно и нелепо даже помыслить таковую нескладицу, а не то чтобы оную вслух проповедывать, как делают некоторые вольнолюбцы, которые потому свои мысли вольными полагают, что они у них в голове, словно мухи без пристанища, там и сям вольно летают.

Не только страна, но и град всякий, и даже всякая малая весь, — и та своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет, и не иметь не может. Взгляни на первую лужу — и в ней найдешь гада, который иройством своим всех прочих гадов превосходит и затемняет. Взгляни на древо — и там усмотришь некоторый сук больший и против других крепчайший, а следственно, и доблестнейший. Взгляни, наконец, на собственную свою персону — и там прежде всего встретишь главу, а потом уже не оставишь без приметы брюхо, и прочие части. Что же, по-твоему, доблестнее: глава ли твоя, хотя и легкою начинкою начиненная, но и за всем тем горе устремляющаяся, или же стремящееся долу брюхо, на то только и пригодное, чтобы изготовлять… О, подлинно же легкодумное твое вольнодумство!

Таковы-то были мысли, которые побудили меня, смиренного городового архивариуса (получающего в месяц два рубля содержания, но и за всем тем славословящего), купно с троими моими предшественниками, неумытными устами воспеть хвалу славных оных Неронов,[23] кои не безбожием и лживою еллинскою мудростью, но твердостью и начальственным дерзновением преславный наш град Глупов преестественно украсили. Не имея дара стихослагательного, мы не решились прибегнуть к бряцанию и, положась на волю божию, стали излагать достойные деяния недостойным, но свойственным нам языком, избегая лишь подлых слов. Думаю, впрочем, что таковая дерзостная наша затея простится нам ввиду того особливого намерения, которое мы имели, приступая к ней.

Сие намерение — есть изобразить преемственно градоначальников, в город Глупов от российского правительства в разное время поставленных. Но, предпринимая столь важную материю, я, по крайней мере, не раз вопрошал себя: по силам ли будет мне сие бремя? Много видел я на своем веку поразительных сих подвижников, много видели таковых и мои предместники. Всего же числом двадцать два,[24] следовавших непрерывно, в величественном порядке, один за другим, кроме семидневного пагубного безначалия, едва не повергшего весь град в запустение. Одни из них, подобно бурному пламени, пролетали из края в край, все очищая и обновляя; другие, напротив того, подобно ручью журчащему, орошали луга и пажити, а бурность и сокрушительность предоставляли в удел правителям канцелярии. Но все, как бурные, так и кроткие, оставили по себе благодарную память в сердцах сограждан, ибо все были градоначальники. Сие трогательное соответствие само по себе уже столь дивно, что немалое причиняет летописцу беспокойство. Не знаешь, что более славословить: власть ли, в меру дерзающую, или сей виноград, в меру благодарящий?

Но сие же самое соответствие, с другой стороны, служит и не малым, для летописателя, облегчением. Ибо в чем состоит собственно задача его? В том ли, чтобы критиковать или порицать? Нет, не в том. В том ли, чтобы рассуждать? — Нет, и не в этом. В чем же? — А в том, легкодумный вольнодумец, чтобы быть лишь изобразителем означенного соответствия, и об оном предать потомству в надлежащее назидание.

В сем виде взятая, задача делается доступною даже смиреннейшему из смиренных, потому что он изображает собой лишь скудельный сосуд, в котором замыкается разлитое повсюду в изобилии славословие. И чем тот сосуд скудельнее, тем краше и вкуснее покажется содержимая в нем сладкая славословная влага. А скудельный сосуд про себя скажет: вот и я на что-нибудь пригодился, хотя и получаю содержания два рубля медных в месяц!

Изложив таким манером нечто в свое извинение, не могу не присовокупить, что родной наш город Глупов, производя обширную торговлю квасом, печенкой и вареными яйцами, имеет три реки и, в согласность древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается и столь же бесчисленно лошадей побивается. Разница в том только состоит, что в Риме сияло нечестие, а у нас — благочестие, Рим заражало буйство, а нас — кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у нас — начальники.

И еще скажу: летопись сию преемственно слагали четыре архивариуса: Мишка Тряпичкин,[25] да Мишка Тряпичкин другой, да Митька Смирномордов, да я, смиренный Павлушка, Маслобойников сын. Причем единую имели опаску, дабы не попали наши тетрадки к г. Бартеневу и дабы не напечатал он их в своем «Архиве».[26] А за тем богу слава и разглагольствию моему конец.

О корени происхождения глуповцев

[27]

«Не хочу я, подобно Костомарову, серым волком рыскать по земли, ни, подобно Соловьеву, шизым орлом ширять под облакы, ни, подобно Пыпину,[28] растекаться мыслью по древу, но хочу ущекотать прелюбезных мне глуповцев, показав миру их славные дела и предобрый тот корень, от которого знаменитое сие древо произросло и ветвями своими всю землю покрыло».[29]

[9] И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. Письма, т. X. М.—Л., 1965, с. 91.

[10] Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч. (Юбилейное издание), т. 63. М. —Л., 1934, с. 308.

[11] М. Горький. История русской литературы. М., 1939, с. 270, 273–274.

[12] В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 48, с. 89.

[13] Стр. 27. Давно уже имел я намерение написать историю какого-нибудь города (или края)… — Имеются предположения, что первым импульсом этого намерения была переписка в 1857 году с публицистом И. В. Павловым относительно варягов. Еще в очерке «Наши глуповские дела» (1861) Салтыков писал: «У Глупова нет истории. Рассказывают старожилы, что была какая-то история и хранилась она в соборной колокольне, но впоследствии не то крысами съедена, не то в пожар сгорела…»

[14] Стр. 28. …с 1731… — При создании «Истории одного города» Салтыков, по его собственному выражению, «не стеснялся» хронологией, но небезынтересно, что именно в 1731 году пожалованные дворянам поместья окончательно были уравнены в юридическом отношении с вотчинами и помещик стал законным единственным распорядителем своего владения. Целым рядом указов, завершившихся манифестом о пожаловании «всему российскому дворянству вольности и свободы» (1762), дворянство освободилось от обязательной службы и наделялось безраздельным правом на землю, на жизнь и труд крепостных.

[15] …по 1825 год. В этом году… даже для архивариусов литературная деятельность перестала быть доступною. — Имеется в виду наступившее вслед за восстанием декабристов в 1825 году тридцатилетие николаевской реакции.

[16] …архивный Пимен… — то есть летописец. Пимен — персонаж «Бориса Годунова» А. С. Пушкина.

[17] …защищая его от…г.г. Шубинского, Мордовцева и Мельникова. — См. стр. 583. П. И. Мельников (Печерский), Д. Л. Мордовцев, С. Н. Шубинский — писатели, историки, пользовавшиеся для своих сочинений материалами, почерпнутыми в архивах; язвительное отношение Салтыкова-Щедрина к их трудам выразилось в характеристике, данной им Шубинскому в письме А. Н. Пыпину от 2 апреля 1871 года: он определил его как человека, роющегося в историческом навозе и «серьезно принимающего его за золото».

[18] Стр. 29. …грозный образ Михаила Петровича Погодина… — Историк и публицист М. П. Погодин (1800–1875) неоднократно был предметом сатирических нападок Салтыкова-Щедрина за восхваление власти царя как единственной силы, признаваемой народом (Погодин был сторонником «варяжской» теории). Упоминаемое ранее погодинское древлехранилище — собрание рукописных раритетов, принадлежавшее историку.

[19] «Обращение» это помещается здесь дострочно словами самого «Летописца». Издатель позволил себе наблюсти только за тем, чтобы права буквы ѣ не были слишком бесцеремонно нарушены. — Изд.

[20] Обращение к читателю (стр. 29). — «Рассказ от имени архивариуса я… веду лишь для большего удобства и дорожу этой формою лишь настолько, насколько она дает мне больше свободы… — писал Салтыков-Щедрин А. Н. Пыпину. — Против обвинения, что я представил картину неполную, обошел многие элементы, весьма важные и характеристичные, я могу ответить афоризмом Кузьмы Пруткова: «необъятного не обнимешь»… Для меня хронология не представляет стеснений, ибо… я совсем не историю предаю осмеянию, а известный порядок вещей». Рассказ от имени архивариуса написан стилизованным слогом восемнадцатого столетия. Вот, для примера, отрывок из записей Феофана Прокоповича, описывающего то, как была воспринята в Москве весть об избрании Верховным тайным советом на русский престол курляндской герцогини Анны: «Жалостное везде по городу видение стало и слышание; куда ни прийдешь, к какому собранию ни пристанешь, не иное что было слышать, только горестные нарекания на осьмиличных оных затейщиков; все их жестоко порицали, все проклинали необычное их дерзновение, несытое лакомство и властолюбие» («Записки дона Лирийского и Бервикского». СПб., 1845, с. 198).

[21] Стр. 29. Нерон — прославленный своей жестокостью римский император (64–68). Калигула — римский император в 37–41 годах, также известный жестокостью, грубостью и деспотизмом. «Калигула! твой конь в сенате…» — из стихотворения Г. Р. Державина «Вельможа» (1794).

[22] Очевидно, что летописец, определяя качества этих исторических лиц, не имел понятия даже о руководствах, изданных для средних учебных заведений. Но страннее всего, что он был незнаком даже с стихами Державина:

[23] Опять та же прискорбная ошибка. — Изд.

[24] Стр. 30. …изобразить преемственно градоначальников… Всего же числом двадцать два… — «Опись градоначальникам» в ходе работы над «Историей» неоднажды правилась писателем и в рукописи и в корректурах. В результате двадцать один персонаж описи оказался обозначенным числом 22. Это дало повод к широким толкованиям «описи», так как начиная с первого русского царя Ивана Грозного до второй половины прошлого века Россией правили двадцать два царя. Некоторые исследователи видели в случайном совпадении особый смысл.

[25] Стр. 31. Мишка Тряпичкин — упоминаемый в «Ревизоре» Гоголя приятель Хлестакова.

[26] …дабы не попали наши тетрадки к г. Бартеневу и дабы не напечатал он их в своем «Архиве». — П. И. Бартенев (1829–1912), известный археограф, с 1863 года издавал историко-литературный журнал «Русский Архив», в котором было опубликовано много новых материалов по истории России, не равноценных по своей значимости. Первоначально Салтыков-Щедрин адресовал свои насмешки М. И. Семевскому, историку придворной жизни России XVIII века.

[27] О корени происхождения глуповцев (стр. 31). — По поводу этой главы Салтыков-Щедрин писал А. Н. Пыпину: в ней «поименовываются головотяпы, моржееды и другие племена в этом роде… Вы… должны быть знакомы с Далем и с Сахаровым. Обратитесь к ним и увидите, что это племена мною не выдуманные, но суть названия, присвоенные жителям городов Российской империи. Головотяпы — егорьевцы, гужееды — новогородцы и т. д. Если уж сам народ себя так честит, то тем более права имеет на это сатирик».

[28] Стр. 31. «Не хочу я, подобно Костомарову… ни, подобно Соловьеву… ни, подобно Пыпину…» — смысл иронических упоминаний имен известных историков середины прошлого века Н. И. Костомарова, С. М. Соловьева и А. Н. Пыпина заключается в том, что их воззрения и область интересов каждого очень разнились: Соловьев восхвалял великодержавную политику русских царей, Костомаров, напротив, интересовался эпохами стихийных народных движений, Пыпин был историком культуры (см.: Б. Эйхенбаум. О прозе. М., «Художественная литература», 1969, с. 465–466).

[29] Очевидно, летописец подражает здесь «Слову о полку Игореве»: «Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашеся мыслью по древу, серым вълком по земли, шизым орлом под облакы». И далее: «о, Бояне! соловию старого времени! Абы ты сии пълки ущекотал» и т. д. — Изд.