Неоконченный портрет. Книга 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Написать формальное письмо, касающееся «бернского инцидента» или подтверждающее ялтинские решения о Польше, не составило бы для Рузвельта особого труда. Но он хотел разъяснить Сталину, что тот недооценивает готовность американцев честно сражаться бок о бок с советскими войсками. Понять это Сталину, как предполагал Рузвельт, мешали идейные разногласия с западными союзниками, и он выискивал причины для необоснованных упреков.

Изложить все это в рамках ответов на вопросы, затронутые Сталиным, было невозможно.

Но Рузвельту хотелось вырваться за эти рамки.

Торопился ли он потому, что реально оценивал свое физическое состояние, понимал, что жить ему осталось недолго, и хотел подготовить все для того, чтобы его излюбленная мысль восторжествовала, даже если сам он перестанет существовать?

Или и в данном случае он оставался прежде всего человеком дела?

Чувствуя приближение конца, классический капиталист не предается рефлексии, не опускает рук, не ждет покорно смерти, но, наоборот, денно и нощно работает над завершением своих земных дел, пишет и переписывает завещание, охваченный желанием предусмотреть все, что представляется ему наиболее важным. Привыкший загребать деньги при жизни, он расписывает все так, словно хочет обеспечить не только семье, но и самому себе те же доходы и на том свете.

Рузвельта поглощали мысли совсем иного рода. Он размышлял вовсе не о своем личном состоянии и не о благополучии семьи.

И не о своей посмертной славе размышлял Рузвельт в эти дни, которым суждено было стать последними в его жизни.

Президент размышлял о будущем Америки.

Нет, он не мечтал ни о каких коренных социальных переменах. Пусть американцы продолжают обогащаться! Но Рузвельт понимал, что непомерное обогащение идет рука об руку с жаждой власти, а чрезмерная власть рождает мечту о мировом господстве. Гитлер показал всему миру, как это происходит.

Теперь Гитлер фактически разгромлен. Но ведь еще кто-то из древних пришел к выводу, что опыт предыдущего поколения никогда ничему не научил последующее... А ведь это последующее поколение — а может быть, уже и нынешнее! — будет обладать новым смертельным оружием — атомной бомбой. Рузвельт хорошо знал, что подготовка к ее испытанию где-то в районе далекого Аламогордо идет полным ходом.

Два пути открывались ныне перед Америкой.

Агрессор, угрожавший человечеству, разгромлен, в достигнуто это в союзе со страной, признать которую близорукие люди в Америке категорически отказывались немногим более десяти лет назад. Продолжать ли этот союз и в мирное время? Или теперь, когда опасность для Америки миновала, снова возопить о «красной опасности» и о «руке Москвы»?..

Как же уговорить, а если надо, то заставить, — да, заставить! — людей жить в мире?..

Как убедить Сталина, что Соединенные Штаты не будут относиться к СССР, как к тому мавру, который, сделав свое дело, может уйти? Ведь в ином случае Сталин может взять обратно свое обещание, данное в Ялте, и не вступит в войну с Японией на стороне Соединенных Штатов через два-три месяца после окончательного разгрома Германии...

Да, Черчилль склонен относиться к Советскому Союзу как к пресловутому мавру. Теперь, после того как русские нанесли решающий удар по гитлеровской военной машине, Россия, по мнению Черчилля, может «уйти». Уйти, оставив в европейской земле многие сотни тысяч солдат, и довольствоваться своей западной границей 1939 года. Согласиться с этим значило бы помочь Черчиллю поставить во главе стран Восточной Европы новых английских марионеток — королей, президентов, премьер-министров...

Рузвельт не любил Великобританию. Говорил ли он это в глаза британскому премьеру? Однажды на обед в Белый дом был приглашен американский писатель и публицист Луис Адамик. Когда это было? Давно? Недавно? Кажется, в самом начале сорок второго... Пригласили немногих, в том числе находившегося в Вашингтоне Черчилля. Именно тогда Рузвельт, обращаясь к жене Адамика Стелле, сказал негромко, но так, чтобы Черчилль мог это слышать:

— Вы знаете, мой друг Уинстон не понимает, как большинство американцев относится к Британии и ее роли в жизни других народов. Я все время пытаюсь объяснить ему, что он должен это учитывать. Британия — наш союзник. Мы никогда не оставим ее в беде. Но неприязнь к Британии стала американской традицией. Причины? Их немало. И революция, и 1812 год, и Индия, и англо-бурская воина... Как народ, как страна, мы против империализма, мы ненавидим его...

Сейчас трудно сказать, говорил ли все это Рузвельт всерьез или просто «эпатировал» своего высокомерно-самоуверенного друга? И все же не только этот разговор, но и десятки других фактов свидетельствуют: Рузвельт ценил, но не любил Черчилля.

...Стелла сказала тогда, что недавно прочла книгу Джозефа Конрада «Сердце тьмы», в которой дана омерзительная картина империализма.

— Вот, вот, — подтвердил Рузвельт и громко сказал, глядя на Черчилля, демонстративно отвернувшегося в сторону: — Именно этого мой друг не понимает...

Обращаясь уже непосредственно к Черчиллю и, очевидно, желая смягчить свою резкость, Рузвельт добавил:

— Видит бог, я не отношусь к англичанам с антипатией теперь, когда мы вместе спасаем цивилизацию. Но в молодые годы...

Последнее слово осталось за Элеонорой. Прощаясь с Адамиками, она сказала:

— Вы понимаете, дорогие, президент никак не может объяснить сэру Уинстону, что за страна Америка. Я пыталась помочь, но тщетно. Я говорила с мистером Черчиллем и вчера и сегодня. Он заявил: «Мы победим народы Европы...» Как я могла ему объяснить, что многие американцы — выходцы из Европы? Все мы хотим сбросить захватчика и освободить народы Европы, точнее, помочь их освобождению... Я посоветовала премьер-министру прочесть ваши книги, мистер Адамик, в частности, замечательную «Дорогу с двусторонним движением». Вы так хорошо описали глубокие связи американцев со многими европейскими странами...

— Что ответил премьер? — спросила Стелла.

— Сказал, что все понимает. Но у меня на этот счет другое мнение.

Когда гости разошлись, Рузвельт еще долго говорил с Элеонорой. Кажется, тогда он сказал:

— Меня обвиняют в том, что я подменяю заботу о послевоенном могуществе Америки филантропическими мечтами о всеобщем мире на земле. Нет, я за могущественную Америку. Но пусть ее могущество будет достигнуто не только оружием, в том числе и атомным, а разумной организацией жизни внутри страны. Пусть Америка влияет на другие страны своим примером, демократическим устройством, экономикой, постоянной готовностью жить в мире со всем миром.

Если рядом не было Люси, президент все свое время посвящал «Дому добрых соседей».