Неоконченный портрет. Книга 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Его, Рузвельта, долг состоял в том, чтобы заняться письмами и документами. Но он не хотел работать. Впервые за долгие годы не хотел! Он устал. Ни во время пересечения океана на пути в Ялту, ни во время перелетов, ни в ходе самой Конференции он не ощущал этой усталости, но она незаметно накапливалась и теперь дала о себе знать с неожиданной силой.

Почти автоматически Рузвельт открыл один из ящиков письменного стола. Еще несколько осликов, гашеные марки (хорошо бы поскорее расклеить их по альбомам), эмблема Ирландии — трилистник (кто и когда подарил ее?), коробочка с пилюлями от головной боли…

Он резко задвинул ящик я снова посмотрел на документы. Президент знал, что его воля победит. Пройдут считанные минуты, и он, конечно, начнет работать, и сразу все придет в движение. Тотчас оживет его личный персонал: секретари, помощники, референты, тихо сидящие сейчас в соседних комнатах в ожидании, что президент вызовет кого-нибудь из них, попросит разъяснений или передаст очередной документ, подписанный инициалами «Ф. Д. Р.», которые уже стали историческими...

У президента был отличный, воспитанный им и, главное, беззаветно преданный ему штат ближайших помощников.

Как правило, он не менял людей, и никто не уходил от него по доброй воле.

Давно, очень давно, еще будучи помощником военно-морского министра, Рузвельт стал пользоваться услугами опытных журналистов Стива Эрли и Марвина Макинтайра, однофамильца личного врача президента. Генерал-майор Эдвин М. Уотсон по прозвищу «Па» — ветеран первой мировой войны — появился в Белом доме в начале «рузвельтовской эры» и осуществлял связь между Рузвельтом и военным министерством. Он умер на крейсере «Куинси» по дороге из Ялты. Луис Хау, уродливый, рано облысевший гном, неряшливо одетый, часто немытый, сочетал в себе изощренность профессионального политикана с талантом журналиста и редактора. По словам Эллиота, сына Рузвельта, именно Луис Хау придумал в свое время название «мозговой трест». Да, Хау верно служил президенту — жаль, что его уже нет в живых... Как нет и Марвина Макинтайра… Заменивший его журналист Билл Хассетт из Вермонта, прозванный «Дьяконом» или «Ходячей энциклопедией», был способен ответить, кажется, на любой вопрос.

У президента были преданные ему технические сотрудники. Его личного секретаря Маргарет Лихэнд уважал весь Белый дом. Когда она умерла, на смену ей пришла Грэйс Талли, работавшая раньше под ее началом. Грэйс отлично справлялась со своими новыми обязанностями. Луиза Хэкмайстер по прозвищу «Хэкки» управляла коммутатором Белого дома и умела из тысячи голосов мгновенно узнать единственный, нужный президенту. Дороти Брэйди помогала Грэйс Талли и в случае необходимости заменяла ее.

Все эти люди были беззаветно преданы Рузвельту. Почему? Может быть, они дорожили своей близостью к Белому дому или их прельщало высокое жалованье? Нет! Ведь и о самом Рузвельте говорили, что он вовсе не так уж богат и весьма бережлив. Конечно, бедным его никто не считал. В сентябре 1941 года, после смерти его матери Сары, он стал полным хозяином Хайд-Парка — родового имения семьи Рузвельтов под Нью-Йорком. Помимо полагающихся президенту 75000 долларов ежегодного жалованья, он получал еще 25000 долларов на «представительские расходы». Относительно небогатым можно было его назвать лишь по сравнению с мультимиллионерами большого, бизнеса. Но это вовсе не делало его скупым, хотя о бережливости Рузвельта в Америке ходили легенды, — просто и он сам и жена его Элеонора руководствовались принципом, который он однажды высказал: «Человек должен жить в достатке, но без излишеств».

Рассказывали, что президент Гувер, покидая Белый дом и уступая место Рузвельту, вывез, как это было принято, все лично принадлежавшие ему вещи. То, что осталось, представляло собой полную рухлядь, которую следовало бы немедленно выкинуть. Рузвельт не разрешил выбросить ни одного стула, если на нем еще можно было сидеть, ни одного стола, если на нем еще можно было писать.

Да что там столы и стулья! Некоторые из близких к Белому дому людей по секрету рассказывали, что ни один костюм, ни одно платье, принадлежавшие членам семьи Рузвельтов, никогда не выбрасывались. Сам Рузвельт, его мать Сара и жена Элеонора всякий раз осматривали каждую вещь и определяли, может ли она еще пригодиться... Короче говоря, Рузвельт не бросал денег на ветер. Жалованье, которое получали его сотрудники, вряд ли достойно вознаграждало их за тот огромный труд, который они выполняли.

Что же в таком случае удерживало этих людей в Белом доме? Ведь почти каждый из них, имея за спиной немалый стаж работы в аппарате президента, мог бы занять более ответственное и, главное, гораздо выше оплачиваемое место в каком-нибудь другом государственном учреждении, не говоря уже о частных фирмах.

Много лет назад Рузвельт подарил своим близким сотрудникам золотые запонки. На одной их половинке были выгравированы инициалы «Ф. Д. Р.», на другой — инициалы владельца. Билл Хассетт шутливо назвал обладателей этих запонок «запоночной бандой». Но, конечно, не запонки удерживали людей рядом с президентом.

Что же в конце концов их привлекало? Вероятно, принцип, неизменно провозглашавшийся Рузвельтом: «Если хочешь иметь друзей, умей быть другом сам».

Да, этот девиз имел немаловажное значение, тем более что он осуществлялся практически. Но, может быть, важнее всего была феноменальная личность Франклина Делано Рузвельта, пораженного неизлечимой болезнью и в то же время находившего в себе силы для бурной политической деятельности...

Возвратившись из Ялты, Рузвельт так и не мог заставить себя взяться за документы. Сидя за письменным столом в Овальном кабинете, он не вызывал никого из своих сотрудников.

...Прошла неделя, другая, третья.

Все, кто видел президента накануне отъезда в Советский Союз, с трудом узнавали прежнего Рузвельта.

Его изможденное лицо, полуоткрытый рот, затрудненное дыхание, медленные движения рук — все говорило о том, что состояние здоровья президента резко ухудшилось.

И это действительно было так.

Рузвельт пытался преодолеть физическую слабость, мысленно возвращаясь в далекую Ялту и черпая силы в сознании, что Конференция прошла успешно, что внесен, быть может, решающий вклад в дело мира, что отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами укрепились.

В другое время президент сразу накинулся бы на почту, накопившуюся в Белом доме за время его отсутствия. Почта была огромная. Документы, подготовленные клерком Латтой, вместе с письмами министров, конгрессменов и других политических деятелей, тщательно отобранными Грэйс Талли, образовали внушительную бумажную стопу.

Талли первая обратила внимание на то, с какой неохотой Рузвельт принялся листать документы. То и дело он откидывался на спинку кресла и неподвижно сидел с закрытыми глазами. Дремал? О чем-то размышлял?

...Стопка бумаг на президентском столе лежала нетронутой. Телефоны прямой связи в комнатах секретарей и помощников по-прежнему молчали. Не слышала президентского голоса в телефонной трубке Луиза Хэкмайстер. Но никто из них не догадывался, что президента сковывала не только физическая усталость. Рузвельт чувствовал, что главный источник, из которого он до этого черпал свои силы — успех Ялтинской конференции, — постепенно иссякает. Он не прикасался к документам не только потому, что ему осточертела вашингтонская рутина, требовавшая от него подписи даже на приказах о назначении почтовых чиновников. Он не мог заставить себя взяться за документы еще и потому, что хорошо знал, какой из них лежит сверху и что на него необходимо ответить в первую очередь.

Это было письмо Сталина от 27 марта 1945 года.

Рузвельт, конечно, знал его содержание во всех деталях. Такие письма не откладываются, их читают тотчас по получении.

Прочитав это письмо, Рузвельт испытал самые противоречивые чувства: стыд, неприязнь к Сталину, намерение послать резкий ответ и вместе с тем желание написать так, чтобы свести назревающий конфликт к нулю.

Нет, Рузвельта беспокоила не очередная размолвка со Сталиным, такие размолвки — не без активного участия Черчилля — случались и раньше. В свое время президент расходился с советским лидером и по более важным поводам — например, по вопросу о втором фронте. Но те расхождения имели место в разгар войны, когда победа еще была скрыта от мира клубами порохового дыма. Сейчас война шла к концу. Русские приближались к Берлину. Окончательный разгром Гитлера стал вопросом месяцев, может быть, даже недель. Еще одна, заключительная встреча «большой тройки» — после капитуляции Германии — должна была по замыслу Рузвельта стать как бы началом воплощения в жизнь его заветной идеи: покончить с историей как с летописью бесконечных войн и начать новый, мирный этап развития человечества. Он мечтал о добрых отношениях с Россией, о ликвидации колониализма на земном шаре и торжественном признании Объединенных Наций верховным судьей в решении всех международных конфликтов.

Что же писал Сталин в своем письме американскому президенту? Оно содержало всего три абзаца. Сталин отказывался прислать на предстоящую в Сан-Франциско Конференцию министра иностранных дел Советского Союза. Он извещал Рузвельта, что советскую делегацию возглавит посол СССР в Америке А. А. Громыко. Впрочем, Рузвельт уже знал об этом решении Сталина от самого Громыко.

Это был удар по задуманному Рузвельтом, хотя еще и не построенному зданию Организации Объединенных Наций.

Дело было не в личностях. Президент ценил ум и серьезность посла СССР в США и знал, каким авторитетом он пользуется у советских коммунистов. Может быть, с ним даже легче было бы иметь дело, чем с негибким Молотовым.