Завоевание Константинополя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перевод, статья и комментарии М. А. Заборова

Флот крестоносцев. Миниатюра из средневековой рукописи. Парижская национальная библиотека.

Завоевание Константинополя

Здесь начинается пролог о том, как был завоеван Константинополь. Потом вы услышите, почему туда отправились.

Здесь начинается история тех, которые завоевали Константинополь; потом мы расскажем вам, кто они были и по каким причинам туда направились. Случилось так, что как раз в то время папа Иннокентий был апостоликом римским^{1}, а Филипп — королем Франции^{2}; был еще другой Филипп, который являлся императором Германии^{3}, и от воплощения прошло тысяча двести три или четыре года^{4}. Был тогда некий священник по имени мэтр Фульк из Нейи^{5}, прихода, что в Парижской епархии. Этот священник был человеком весьма благочестивым и превосходным церковнослужителем, и он обходил страну^{6}, проповедуя крест^{7}, и многие следовали за ним^{8}, ибо он был столь праведен, что господь творил через него много великих чудес; и этот священник собрал много денег, чтобы отвезти их в Святую землю за морем^{9}. Крест взяли^{10} тогда граф Тибо Шампанский и Бодуэн, граф Фландрский, и Анри, его брат, и граф Луи Блуаский, и Гюг, граф де Сен-Поль, и Симон, граф де Монфор^{11}, и его брат Гюи. Мы назовем далее священнослужителей, которые там были. Там были епископ Нивелон Суассонский^{12}, очень мудрый и доблестный как в решениях, так и, коли в том имелась необходимость, в действиях, и епископ Варнье де Труа^{13}, и епископ Ганетест из Германии^{14}, и мэтр Жан Нуайонский, которому суждено было стать епископом Акры. Там были также аббат из Лооса, что во Фландрии, из некоей обители ордена цистерцианцев^{15} (этот аббат был весьма мудрым и праведным человеком), и иные аббаты, и столько других клириков, что мы не смогли бы вам всех назвать. Не смогли бы мы перечислить вам и всех баронов, которые там были, но упомянем некоторых из них. Из Амьенуа там был мессир Пьер Амьенский^{16}, отменный рыцарь, смелый и доблестный, и мессир Ангерран де Бов^{17}, четвертый из братьев: одного звали Робер^{18}, другого — Гюг^{19}, а один из их братьев был клириком; Бодуэн де Боревуар^{20}, Майе де Валинкур^{21}, защитник Бетюна^{22} и его брат Конон^{23}, Юсташ де Кантелэ^{24}, Ансо де Кайо^{25}, Ренье де Трит^{26}, Валес де Фриуз, Жирар де Маншикур и Николя де Майи, Бодуэн Каварон, Гюг де Бовэ^{27} и многие другие знатные рыцари из Фландрии и других земель, и мы не смогли бы вам всех назвать. И там был мессир Жак д’Авень^{28}. И из Бургундии были Эд де Шанлитт и его брат Гийом^{29}, которые имели много вассалов в войске; немало было там и других рыцарей из Бургундии, которых мы не смогли бы вам назвать полностью. А из Шампани там были маршал^{30} и Ожье де Сен-Шерон, и Макэр де Сен-Менэу, и Кларембо де Шапп^{31}, и Милон де Бребан^{32}, все они были из Шампани. Затем там был шатэлен де Куси^{33}, Робер де Ронсуа, Майе де Монморанси, весьма доблестный рыцарь^{34}, Рауль д’Онуа и его сыновья Готье и Жиль д’Онуа, Пьер де Брасье^{35}, отважный, пылкий и доблестный рыцарь, и его брат Гюг. Все они, которых я здесь называю, были из Франции^{36} и из Бовези^{37}. А из Шартрэна^{38} там были Жервэ де Кастель и его сын Эрвэ, и Оливье де Рошфор, и Пьер д’Ало^{39}, и Пэйан из Орлеана, и Пьер Амьенский, добрый и отважный рыцарь, который совершил много подвигов, и клирик Фома, его брат — каноник из Амьена, Манессье из Лилля во Фландрии^{40}, Майе де Монморанси, шатэлен де Корби. А вообще там было столько всяких рыцарей из Франции, и из Фландрии, и из Шампани, и из Бургундии, и из прочих земель, что мы не сумели бы назвать вам всех рыцарей, смелых и доблестных; те же, которых мы здесь назвали, были самыми могущественными, они носили знамя^{41}, и мы еще не назвали всех, кто носил знамя. А из тех, кто совершил более всего ратных подвигов — будь то богатые или бедные, мы можем вам назвать только часть: это были Пьер де Брасье, один из богатых и бедных, из тех, кто совершили более всего ратных подвигов, и его брат Гюг, и Андрэ д’Юрбуаз^{42}, и мессир Пьер Амьенский, доблестный и прекрасный собой рыцарь^{43}, и Майе де Монморанси, и Майе де Валинкур, и Бодуэн де Боревуар, и Анри, брат графа Фландрского, и Жак д’Авень; все они были из тех могущественных людей, кто совершили более всего ратных подвигов. А из бедных там были Бернар д’Эр и Бернар де Субренжьен, Юсташ де Юмон и его брат Жильбер де Вим, Валес Фриузский, Гюг де Бовэ, Робер де Ронсуа, Алар Макэро, Николя де Майи, Гюи де Маншикур, Бодуэн де Амелэнкур, Гийом д’Амбревиль, Альом де Клари, что в Амьенуа^{44}, клирик, который выказал себя весьма отважным и совершил много доблестных деяний; Альом Сансский, Гийом де Фонтэн. И те, которых мы здесь упомянули, совершили более всего ратных подвигов и проявили более всего храбрости; но много было и других добрых воинов, конных и пеших, столько тысяч, что числа их мы не ведаем.

Так собрались все графы и знатные бароны, которые взяли крест^{45}. Потом они повелели созвать всех других знатных людей, которые взяли крест, и когда все собрались вместе^{46}, то держали совет между собой, чтобы определить, кого они поставят своим предводителем и сеньором. И они избрали графа Тибо Шампанского^{47} и поставили его своим сеньором; потом они разъехались, и каждый отправился в свои владения. А затем прошло совсем немного времени и граф Тибо скончался^{48}; и он оставил 50 тыс. ливров крестоносцам и тому, кто после него станет их предводителем и сеньором, дабы деньги были употреблены так, как того пожелают крестоносцы^{49}. А потом скончался также мэтр Фульк^{50} — это была великая утрата для всех крестоносцев.

Когда крестоносцы узнали, что граф Шампанский, их сеньор, умер и мэтр Фульк тоже, они были этим очень опечалены и взволнованы; и вот собрались они как-то раз в Суассоне^{51} и держали совет между собой, чту им делать и кого поставить своим предводителем и сеньором, пока не согласились в том, что пошлют к маркизу Бонифацию Монферратскому^{52} в Ломбардию. Они направили к нему весьма добрых послов. Послы снарядились и поехали к маркизу. Когда они туда прибыли, то обратились к маркизу и сказали ему, что бароны Франции приветствуют его и что они просят и умоляют его во имя бога явиться переговорить с ними в тот день, который они ему назначили. Когда маркиз услышал эти слова, он очень изумился, что бароны Франции позвали именно его; и он ответил послам, что посоветуется об этом^{53} и завтра даст им знать, как он намерен поступить. И он устроил послам пышное празднество. Когда настал следующий день, маркиз сказал им, что он поедет переговорить с баронами в Суассон в тот день, какой они ему назначили. Послы распрощались и вернулись восвояси. И маркиз пожаловал им коней и драгоценности^{54}. Но они ничего не захотели принять. И когда они воротились, то известили баронов, что сделали. Тогда маркиз приготовился в путь и, пройдя горами Мон Жу^{55}, прибыл в Суассон во Франции. Он заблаговременно дал знать баронам о том, что приедет, и бароны встретили его и оказали ему великие почести.

Когда маркиз прибыл в Суассон, он спросил у баронов, для чего они его позвали. И бароны посоветовались и сказали ему: «Сеньор, мы позвали вас потому, что граф Шампанский, наш сеньор, который был нашим предводителем, скончался; и тогда мы позвали вас как самого умудренного и доблестного человека, какого мы только знаем, который, видит бог, мог бы подать наилучший совет в нашем деле. И все мы просим вас, бога ради, чтобы вы стали нашим сеньором и из любви к богу взяли крест». И при этих словах бароны преклонили перед ним колени и сказали ему, чтобы он не опасался, что ему придется израсходовать собственное состояние, потому что они отдадут ему большую часть денег, которые оставил взявшим крест граф Шампанский. Маркиз сказал, что он поразмыслит об этом; а когда он поразмыслил, то ответил, что из любви к богу и ради того, чтобы помочь Заморской земле, возьмет крест. А епископ Суассонский тотчас облачился и дал ему крест^{56}. И когда он взял его, тогда ему вручили 25 тыс. ливров из тех денег, которые граф Шампанский оставил крестоносцам^{57}.

После того как маркиз взял крест, он обратился к баронам: «Сеньоры, — сказал маркиз, — куда бы вы хотели направиться и в какую именно землю сарацин^{58} хотели бы пойти?». Бароны отвечали, что они не хотят идти в Сирию, ибо не смогут там добиться никакого толка^{59}, но они полагают отправиться в Вавилон^{60} или Александрию, в глубь страны сарацин, где могли бы причинить им наибольшее зло; и они имеют намерение нанять флот, который перевез бы их туда. Тогда маркиз сказал, что это хороший замысел и он охотно присоединяется к нему; и пусть они направят для этого добрых послов из числа своих самых лучших рыцарей в Пизу, или в Геную, или в Венецию^{61}; с этим замыслом согласились все бароны.

Тогда они выбрали послов; все решили, что туда отправятся мессир Конон Бетюнский и маршал Шампанский^{62}; потом, когда послы были выбраны, бароны разъехались; и маркиз уехал в свои владения^{63}, и каждый из остальных тоже. А послам поручили нанять корабли для перевозки 4 тыс. рыцарей и их снаряжения и 100 тыс. пеших воинов^{64}. Послы приготовились к поездке и отправились без промедления. Они прибыли в Геную, поведали генуэзцам о своем деле и сказали, чего они добиваются, а генуэзцы сказали, что ничем не могут им помочь. Затем послы отправились в Пизу и обратились к пизанцам, и те ответили им, что у них нет стольких судов и ничего не могут сделать^{65}. Уже потом послы отправились в Венецию^{66}, и обратились к дожу Венеции^{67}, и поведали ему о своем деле, и сказали, что они хотят нанять суда для перевозки 4 тыс. рыцарей и их снаряжения и 100 тыс. пеших воинов. Когда дож это услышал, он сказал, что поразмыслит об этом деле, ибо такое крупное дело должно хорошенько обдумать. Тогда дож созвал всех именитых советников города, и переговорил с ними, и поведал им о том, что у него просили. И когда они хорошенько поразмыслили, дож ответил послам и сказал им: «Сеньоры, мы охотно заключим с вами сделку и найдем для вас достаточно судов за 100 тыс. марок^{68}, коли вам угодно, на том условии, что вместе с вами отправлюсь я и половина тех, кто во всей Венеции способен носить оружие, причем мы получим половину всего, что будет завоевано и добыто; а сверх того мы поставим вам 50 галер за наш счет и в течение года с того дня, который мы назовем, перевезем вас в любую землю, какую вы пожелаете, будь то Вавилон или Александрия». Когда послы услышали это, они ответили, что 100 тыс. марок это чересчур дорого; и они поторговались так успешно, что сошлись на 87 тыс. марок^{69}; и дож, и венецианцы, и послы поклялись исполнить этот договор. Затем дож сказал, что он хотел бы получить задаток в 25 тыс. марок^{70}, чтобы начать постройку кораблей; и послы ответили, чтобы он направил вместе с ними во Францию послов и им охотно уплатят 25 тыс. марок. После чего послы распрощались и отбыли; дож же направил с ними знатного мужа из Венеции, чтобы получить задаток.

Собор св. Марка в Венеции

После того дож приказал возглашать по всей Венеции свое повеление: ни один венецианец не смеет отныне вступать ни в какие торговые сделки — пусть все помогают строить флот; так они и сделали^{71}. И они начали сооружать самый богатый флот, какой когда-либо можно было увидеть.

Когда послы приехали во Францию, они дали знать, что воротились. Тогда ведено было сказать всем баронам, взявшим крест, чтобы они явились в Корби. И когда все они там собрались^{72}, послы рассказали, что они получили. Когда бароны услышали их, они были этим очень обрадованы и полностью одобрили все, что послы совершили, и оказали большие почести посланцам^{73} дожа Венеции, и вручили им часть денег графа Шампанского и денег, которые собрал мэтр Фульк, а потом граф Фландрский добавил из своих денег, так что вышло 23 тыс. марок. И их вручили посланцу дожа Венеции, и дали ему добрую охрану сопровождать его в обратный путь.

Потом ведено было сказать всем крестоносцам во всех землях, чтобы на пасху все они двинулись в дорогу и между пятидесятницей^{74} и августом непременно прибыли в Венецию. Так они и поступили. И когда пасха миновала, они прибыли туда все до единого^{75}. И много было отцов и матерей, сестер и братьев, жен и детей, которые очень печалились из-за отъезда тех, кого они любили.

Когда все пилигримы^{76} собрались в Венеции и увидели великолепный флот, который был построен, великолепные нефы, большие дромоны и юиссье для перевозки коней, и галеры^{77}, они сильно дивились всему этому и огромному богатству, что нашли в городе. Когда они увидели, что не могут все разместиться в городе, они посоветовались между собой и решили расположиться на острове Св. Николая^{78}, который целиком был окружен морем и находился в одном лье от Венеции. Пилигримы отправились на остров и разбили там свои палатки, и устроились наилучшим образом, как только могли^{79}.

Когда дож Венеции увидел, что все пилигримы прибыли, он велел скликать всех жителей своей земли Венеции^{80}. И когда они собрались^{81}, дож повелел, чтобы половина из них снарядилась и приготовилась погрузиться на корабли вместе с пилигримами. Когда венецианцы услышали это, то одни возрадовались, другие сказали, что не могут отправиться; и они не могли договориться, каким образом определить половину из тех, которые должны будут отправиться в поход. Наконец, стали тянуть жребий вот каким способом: на каждых двух человек изготовлялись два шарика из воска, потом к одному прикреплялся кусочек пергамента; и двое становились перед священником и отдавали их ему; и священник осенял их крестным знамением и отдавал каждому из двоих по шарику, и тот, кто получал шарик с кусочком пергамента, должен был отправляться на корабль. Так они разделились. Когда пилигримы расположились на острове Св. Николая, дож Венеции и венецианцы явились переговорить с ними и потребовали у них уплаты денег за флот, который они снарядили, как было договорено. И дож сказал им тогда, что они дурно поступили, когда запрашивали через своих послов подготовить корабли на 4 тыс. рыцарей со снаряжением и на 100 тыс. пеших воинов, ибо из 4 тыс. рыцарей пришло не более тысячи, поскольку прочие отправились в другие гавани^{82}, а из 100 тыс. пеших воинов явилось не более 50 или 60 тыс.^{83} «Вот почему мы хотим, — сказал дож, — чтобы вы уплатили нам цену, о которой мы договорились». Когда крестоносцы это услышали, они стали совещаться и порешили между собой, что каждый рыцарь уплатит четыре марки за себя и четыре за каждого коня, а каждый конный оруженосец — две марки и что тот, кто даст самую малую сумму, даст одну марку. Когда они собрали эти деньги и уплатили их венецианцам, то осталось еще уплатить 50 тыс. марок. Когда дож и венецианцы увидели, что пилигримы не заплатили им больше, они были сильно разгневаны, так что дож сказал пилигримам: «Сеньоры, — сказал он им, — вы худо обошлись с нами, ибо как только ваши послы заключили договор со мной и моим народом, я повелел по всей моей земле, чтобы ни один купец не вступал в рыночные сделки, но чтобы они помогали сооружать этот флот, и с тех пор они пребывают в ожидании и вот уже целых полтора года ничего не заработали. Мало того, они очень поистратились на это дело, поэтому мои люди желают и я также, чтобы вы уплатили нам деньги, сколько вы нам должны. И если вы этого не сделаете, то знайте, что вы не двинетесь с этого острова, пока мы не получим свое, и вы не сыщете никого, кто принес бы вам пить и есть». Однако дож был очень великодушным человеком и не дозволил, чтобы им прекратили доставлять достаточно питья и еды^{84}.

Квадрига собора св. Марка в Венеции, вывезенная крестоносцами из Константинополя

Когда графы и простые крестоносцы услышали то, что сказал дож, они сильно приуныли и почувствовали себя в весьма затруднительном положении. И тогда они учинили вторичный сбор денег и заняли, сколько смогли, у тех, у кого, как они считали, деньги имеются. Тогда они уплатили венецианцам; и когда уплатили, то остались должны еще 36 тыс. марок; тогда они сказали венецианцам, что их, крестоносцев, дела очень плохи, и что войско сильно обеднело из-за сбора денег, который они произвели, и что они не могут больше собрать, чтобы уплатить им; у них осталась лишь малая толика для содержания рати. И когда дож увидел, что пилигримы не могут выплатить все деньги и находятся в очень затруднительном положении, он переговорил со своими людьми и сказал им: «Сеньоры, — сказал он, — если мы отпустим это войско уйти восвояси, то навсегда прослывем дурными людьми и обманщиками. Пойдемте-ка лучше к ним и скажем им, что если они не прочь вернуть нам эти 36 тыс. марок, которые они нам должны, из добычи от первых же завоеваний, которые они сделают и которые составят их долю, то мы перевезем их за море». Венецианцы согласились поступить так, как сказал дож. Они направились к пилигримам, туда, где те расположились. И когда они туда пришли, дож сказал пилигримам: «Сеньоры, сказал он, мы, я и мои люди, держали совет и рассудили таким образом, что если вы хотите законно гарантировать нам, что уплатите нам эти 36 тыс. марок, которые вы нам должны, из своей части первой же добычи, которую вы захватите, то мы перевезем вас за море». Когда крестоносцы услышали, что им сказал и что предложил им дож, то они весьма возрадовались, и припадали к его стопам от радости, и законно поклялись ему, что весьма охотно сделают то, что дож им предложил. После чего они устроили ночью столь большое веселье, что не было ни одного бедняка, который не возжег бы пышного факела, и они носили на остриях копий большие восковые светильники вокруг своих палаток и вносили их внутрь, так что казалось, будто весь лагерь объят пламенем.

Потом дож явился к ним и сказал им так: «Сеньоры, сейчас идет зима, и мы не смогли бы плыть за море; правда, меня-то это не может удержать, потому что я уж взялся вас перевезти, лишь бы только вас это обстоятельство не удержало». «Но давайте-ка сделаем доброе дело! — сказал дож. — Неподалеку отсюда есть город под названием Задар^{85}. Жители этого города причинили нам много зла, и мы — я и мои люди — хотим, если сумеем, отомстить. И коли доверяете мне, то мы пробудем там всю зиму, примерно до пасхи; а к тому времени мы приведем в порядок наш флот и тогда уже с божьей помощью поплывем за море. Город же Задар весьма хорош и весьма богат всяким добром!». Бароны и знатные рыцари-крестоносцы дали свое согласие на то, что предложил им дож; но все остальные в войске не знали об этом замысле, за исключением самых знатных людей^{86}. Тогда все они сообща приготовились к этому походу, приготовили свой флот и затем вышли в море^{87}. И каждый из знатных людей имел свой неф для себя и своих воинов и свой юиссье, чтобы везти коней, а у дожа Венеции было 50 галер, снаряженных целиком за его счет. Галера, на которой плыл он сам, вся была алой, и над ним был раскинут алый парчовый балдахин, впереди были четыре серебряные трубы, в которые трубили, и кимвалы^{88}, которые гремели по-праздничному. И все — знатные люди, клирики и миряне, малые и великие — выказывали при отплытии столь великую радость, какой никогда еще не бывало, да и флота такого никогда не видывали и о таком не слыхивали; а потом пилигримы потребовали, чтобы на корабельные башни поднялись все священники и клирики, которые пели Veni creator spiritus^{89}. И все до единого, великие и малые, плакали от наплыва чувств и большой радости. И когда флот отплывал из гавани Венеции и^{90} ...дромоны, и эти богатые нефы, и столько других судов, что это было со времени сотворения мира самое великолепное зрелище, ибо там было наверняка 100 пар труб, серебряных и медных, которые все трубили при отплытии, и столько барабанов, и кимвал, и других инструментов, что это было настоящее чудо^{91}. Когда они вышли в открытое море, натянули паруса и подняли свои знамена и флажки^{92} на башни нефов, то казалось, что все море заполнилось кораблями^{93}, которые они направили сюда, и словно пламенело от великой радости, которую они чувствовали. Так плыли они, пока не достигли некоего города под названием Пола^{94}. Когда они причалили туда, то подкрепились и побыли там немного, пока не подкрепили хорошенько свои силы и не приобрели съестные припасы, которые погрузили на свои нефы. Затем они вышли в море. Если они уже до того ликовали и веселились великой радостью, то теперь они тоже выказывали радость и даже еще большую, так что жители города весьма изумлялись такому их веселью и их огромному флоту и дивились великой знати, которую он вез; и они говорили, и то была сущая правда, что никогда и ни в какой стране не видывали и нигде не бывало собрано в одном месте такого флота, который был бы столь же прекрасен и столь же богат, как этот.

Венецианцы и пилигримы плыли с поднятыми парусами и в ночь на праздник св. Мартина подошли к Задару^{95}. Когда жители города Задара увидели подплывающими эти нефы и весь этот огромный флот, они затрепетали от великого страха; они заперли все городские ворота и вооружились как можно лучше, чтобы защищаться. Когда они вооружились, дож обратился ко всем знатным людям в войске и сказал им: «Сеньоры, сей город причинил много зла мне и моим людям; я бы охотно отомстил ему за это. И я прошу вас оказать мне помощь». И все бароны и знатные люди ответствовали ему, что охотно ему помогут. Ну а жители-то Задара хорошо знали, что венецианцы их ненавидели. И они, задарцы, получили также грамоту из Рима, где говорилось, что все те, кто пойдет на них войной или причинит им какой-то ущерб, будут подвергнуты отлучению^{96}. С добрыми послами они переслали эту грамоту дожу и пилигримам, которые прибыли туда. Когда послы явились в лагерь, грамоту прочитали дожу и пилигримам. Когда грамота была прочитана и дож услышал ее, он сказал, что не откажется от намерения отомстить жителям города даже под угрозой отлучения апостоликом. После этого послы удалились. Дож во второй раз обратился к баронам и сказал им: «Сеньоры, знайте, что я ни под каким видом не откажусь отомстить им, даже ради апостолика!». И он попросил баронов помочь ему. Все бароны, за исключением только графа Симона де Монфора и мессира Ангеррана де Бова, ответили, что они охотно пособят ему. Эти же сказали, что не пойдут против воли апостолика, ибо не хотят быть отлученными; и тогда они собрались и на всю зиму уехали в Венгрию^{97}. Когда дож увидел, что бароны ему помогут, он приказал расставить свои орудия для осады города в таком количестве, что жители города увидели, что им не продержаться; и они сдались на милость крестоносцам и сдали им город^{98}. Тогда пилигримы и венецианцы вступили в него и поделили город на две половины, так что одну половину получили пилигримы, а другую — венецианцы^{99}.

А потом случилось так, что вспыхнула большая распря между венецианцами и меньшим людом пилигримов, которая продолжалась целую ночь и полдня. И столь ожесточенной была эта распря что рыцари лишь с трудом смогли разнять дравшихся. Когда же их разняли, то восстановили столь добрый мир между ними, они с того времени они уже никогда не вступали в свару друг с другом^{100}. Потом знатные крестоносцы и венецианцы совещались по поводу отлучения, которому они подверглись из-за того, что взяли город; и порешили они между собой послать в Рим епископа Суассонского и мессира Робера де Бова^{101}, чтобы испросить у апостолика грамоту, которая снимала бы отлучение со всех пилигримов и всех венецианцев. Когда они получили эту грамоту, епископ очень быстро вернулся; мессир же Робер де Бов не вернулся вместе с ним, а прямо из Рима отправился за море.

Между тем, пока крестоносцы и венецианцы оставались зимой в Задаре, они призадумались о том, что сильно поиздержались; и обсудили это и решили, что не могут двинуться ни в Вавилон, ни в Александрию, ни в Сирию, ибо у них нет ни съестных припасов, ни денег, чтобы отправиться туда. Потому что они почти все истратили как вследствие долгой задержки здесь, так и из-за большой суммы, которую пришлось уплатить за наем флота. И они сказали, что никак не могут двинуться дальше, а если и двинутся туда, то ничего там не достигнут, потому что у них нет ни съестных припасов, ни денег, которыми смогли бы продержаться.

Дож Венеции хорошо видел, что крестоносцы находятся в стесненном положении; и вот он обратился к ним и сказал: «Сеньоры, в Греции^{102} имеется весьма богатая и полная всякого добра земля; если бы нам подвернулся какой-нибудь подходящий повод^{103} отправиться туда и запастись в той земле съестным и всем прочим, пока мы не восстановили бы хорошенько наши силы^{104}, то это казалось бы мне неплохим выходом, и в таком случае мы сумели бы двинуться за море». Тогда встал маркиз и сказал: «Сеньоры, на рождество прошлого года я был в Германии, при дворе мессира императора^{105}. Там я видел одного молодого человека, брата жены германского императора^{106}. Этот молодой человек — сын императора Кирсака^{107} из Константинополя, у которого один из его братьев^{108} предательски отнял Константинопольскую империю^{109}». «Тот, кто смог бы залучить к себе этого молодого человека, — сказал маркиз, — легко бы сумел двинуться в землю Константинопольскую и взять там съестные припасы и прочее, ибо молодой человек является ее законным наследником»^{110}.

Теперь мы оставим здесь пилигримов и флот^{111} и расскажем вам об этом юноше и императоре Кирсаке, его отце, и об их приключениях. Был в Константинополе император по имени Мануил^{112}. Этот император был поистине доблестным человеком и самым богатым из всех христианских государей, которые когда-либо были на свете, и самым щедрым; и никогда не случалось, чтобы кто-нибудь, живший по римскому закону^{113}, обращаясь к нему за денежной помощью, уходил без того, чтобы тот не повелел выдать ему 100 марок; так, по крайней мере, как мы слышали, уверяли очевидцы. Этот император очень любил французов и питал к ним большое доверие. И вот случилось однажды, что народ его земли и его советники стали сильно хулить его — а они и раньше не раз хулили его — за то, что он был столь щедр и столь сильно возлюбил французов, и император ответствовал им: «Есть только два существа, которые вправе давать: господь бог и я. Тем не менее, если вы хотите, я вышлю французов и всех тех, исповедующих веру по римскому закону, кто приближен ко мне и пребывает у меня на службе». И греки очень возрадовались и сказали: «Ах, государь, коли вы это сделаете, мы станем вам вернейшими слугами». И император повелел, чтобы все французы покинули империю, и греки были этому весьма рады. Затем император повелел сказать всем французам и остальным, которых он освободил от службы, чтобы они тайно явились к нему для переговоров; так они и поступили. И когда они пришли, император сказал им: «Сеньоры, мой народ не оставляет меня в покое, требуя, чтобы я перестал давать вам что-либо и выгнал бы вас из пределов моей земли; так вот: отправляйтесь-ка вы сейчас все вместе, а я с моими людьми последую за вами, и соберитесь-ка вы все в одном месте», которое он им определил, «и я вам прикажу через моих послов уходить прочь, а вы мне ответите, что не уйдете ни по моему повелению, ни по требованию моих людей: напротив, вы постарайтесь прикинуться, будто собираетесь напасть на меня, и тогда я погляжу, как мой народ поведет себя». Так они и поступили; и когда они удалились, император приказал всем своим людям собраться и пустился их преследовать. И когда подошел к ним близко, то повелел передать им, чтобы они немедленно убирались вон и очистили бы его землю; и те, кто советовали императору выгнать их из его земли, были очень довольны и сказали ему: «Государь, если они не желают немедленно уйти прочь, разрешите нам всех их уничтожить». Император ответил: «Охотно». Когда посланцы императора явились к французам, то с большим высокомерием передали им, как им было поручено, чтобы те незамедлительно убирались прочь. Французы же ответили послам и сказали им, что они не уйдут ни по повелению императора, ни по требованию его людей. Послы вернулись обратно и сообщили, что им ответили французы. Тогда император приказал своим вооружиться и помочь ему изгнать французов; и они все вооружились и выступили против французов. А французы двинулись им навстречу. Когда император увидел, что они подходят к нему и к его людям, чтобы дать им бой, он сказал своим: «Сеньоры, прикиньте-ка, что лучше всего сделать: ведь сейчас вы можете отметить за себя». И когда он им это сказал, греки сильно испугались латинян, которые, как они увидели, приближаются к ним (а дальше латинянами называются все те, кто исповедовал веру по римскому закону), латиняне же сделали вид, будто собираются ударить по ним. Когда греки увидели это, они обратились в бегство и бросили императора. Когда император это увидел, он сказал французам: «Сеньоры, а теперь идите за мной, и я вам дам больше, чем давал когда-либо». Так он привел французов и когда они вернулись, он велел скликать своих и сказал им гак: «Сеньоры, вы можете теперь воочию видеть, кто заслуживает доверия: вы пустились в бегство, тогда как должны были бы мне помочь; и вы оставили меня совсем одного, так что если бы латиняне захотели, они могли бы изрубить меня в куски. Но теперь уж я приказываю, чтобы никто из вас не отваживался и не осмеливался более толковать о моей щедрости или о том, что я возлюбил французов, ибо я в самом деле люблю их и доверяю им больше, чем вам; и я дам им больше, чем давал когда-нибудь прежде». И греки никогда уже больше не отваживались заговаривать об этом и не смели этого делать.

Этот император Мануил имел от своей жены прекрасного сына^{114} и порешил про себя женить его на особе знатнейшего рода и, по совету французов, которые были при его дворе, он послал к Филиппу, королю Франции, просить, чтобы тот отдал в жены его сыну свою сестру. И император отправил во Францию своих послов, которые все были весьма знатными людьми^{115}; и они поехали в сопровождении пышного кортежа; и никогда не видано было более богатых и благородных людей, чем те, которые отправились с посольством, так что король Франции и его люди сильно изумлялись великолепию свиты послов. Когда послы прибыли к королю, они передали ему то, что император им поручил. И король сказал, что ему надо созвать совет, и когда король созвал совет, то бароны весьма одобрили, чтобы он отослал свою сестру столь знатному и столь богатому человеку, каким был император. Тогда король ответствовал послам, что охотно отошлет свою сестру императору.

Итак, король снарядил весьма пышно свою сестру и отправил ее в Константинополь вместе с послами и множеством своих людей; и они поехали и продвигались мало-помалу вперед, пока не прибыли в Константинополь. Когда они прибыли, то император устроил пышное празднество в честь девицы и было великое веселье для нее и ее людей. В то же самое время, когда император отправлял послов за этой девицей, он послал в другую сторону заморских земель к королеве Феодоре Иерусалимской, которая была ему сестрой^{116}, одного из своих родичей, которого очень любил, по имени Андром^{117}, с поручением прибыть на коронацию своего сына и празднество по этому случаю. Королева поплыла морем вместе с Андромом, чтобы приехать в Константинополь. Когда они уже были далеко в море, случилось так, что Андром влюбился в королеву, которая была ему двоюродной сестрой, и овладел ею насильно. И когда он это содеял, то не рискнул вернуться в Константинополь, но взял королеву и силой увез ее в Конью^{118}, к сарацинам. Там он и остался^{119}.

Когда император Мануил узнал о том, как низко Андром поступил с его сестрой, королевой, он был сильно разгневан, но все же не отказался устроить пышное празднество и короновать своего сына и девицу^{120}, а немного времени спустя император скончался^{121}. Когда предатель Андром прослышал, что император Мануил умер, он отправил послов к его сыну, который стал императором, и умолял его именем бога, чтобы тот простил ему его злодеяние; он сумел уверить императора в том, что это была всего лишь ложь, которую на него возвели, так что император, а он был еще ребенком, простил ему его злодеяние и велел позвать его ко двору. И этот Андром вернулся и вошел в окружение дитяти, и дитя сделало его бальи над всей землей, и он очень возгордился тем, что получил бальяж^{122}. А после этого прошло совсем немного времени, как он схватил однажды ночью императора и убил его, а с ним и его мать^{123}. Когда он содеял это, то взял два огромных камня, повелел привязать им на шею и затем бросить их в море^{124}. Сразу после этого он силою заставил короновать себя императором. Когда Андром был коронован, то повелел незамедлительно схватить всех тех, кто, как ему было ведомо, считал худым делом, что он стал императором, и приказал выколоть им глаза, и замучить их и погубить их лютой смертью. И хватал всех красивых женщин, которых встречал, и насильничал над ними; и взял себе в жены императрицу, которая была сестрой короля Франции^{125}. И он совершил столько других великих беззаконий, сколько ни один предатель и ни один убийца никогда не совершали^{126}.