Что-то непостижимо знакомое почудилось узнику в сгорбленной фигуре, опирающейся на посох.
– Джованни, мальчик мой! – сквозь слезы произнес Антонио Спадавелли.
Томмазо упал на колени, стараясь поцеловать иссохшую старческую руку.
– Отец мой! Учитель! Монсиньор кардинал!
– Встань, сын мой. Годы почти сравняли нас с тобой, и каждый из нас стал другому и сыном и отцом. Лишь одному богу известно, как переживал я твои мученья, стараясь хоть молитвою помочь тебе.
Томмазо встал с колен.
– Быть может, потому я и могу говорить: «Мыслю, следовательно, существую»[12], – с горькой иронией произнес узник, потом пододвинул кардиналу табурет, сам присев на край тюремной койки, вместилища вечных кошмаров.
– Да, ты мыслишь и, к счастью, существуешь. Воздаю должное твоей силе, которой ты отразил желание господа спасти тебя. О мыслях же твоих я и хотел поговорить с тобой.
– Боюсь быть плохим собеседником. Эти стены за десятилетия отучили меня от общения с людьми.
– Но ты и мыслил и писал для них. Чего же ты добивался, пытаясь доказать, что не напрасно получил имя «КОЛОКОЛ»?
– Учитель, вы услышали его звон, мой голос? Но мне вспоминать ваш голос – это воскрешать былое, переноситься в блаженные для меня дни детства, любви и свободы, в тепло семьи!
– Семья! Твой отец жестоко обвинил меня, – печально произнес кардинал. – Из-за твоего решения покинуть светский мир я, поверь мне, безвозвратно потерял тогда семью, ставшую мне поистине родной. С тех пор уже около полувека я одинок среди людей. – И Спадавелли вздохнул.
– Я тоже одинок, учитель, но только в каземате, – ответил узник. – Семья! Как странно слышать! Хотя нет ничего для меня дороже образа моей матери, отец мой!
– Не только для тебя, – многозначительно произнес Спадавелли.
Томмазо поднял настороженный взгляд, представив себе, каков был его учитель-доминиканец пятьдесят лет назад.
Тот предостерегающе поднял руку.
– Да, да! Я относился к тебе как к сыну, боготворя твою мать, воплощавшую на земле ангела небесного. Но не смей подумать греховного! Память ее и для меня и для тебя священна! И не нарушен мой обет безбрачия, данный богу. Однако, угадав в тебе вулкан, готовый к извержению, невольно сам же пробудив в тебе готовность встать на бой с всеобщим злом, я, каюсь, испугался и хотел спасти тебя любой ценой, об этом же молила меня и твоя мать.
– Спасти?
– Конечно, так! В своей наивности неискушенного доминиканца я слишком полагался на высоту монастырских стен, стремясь укрыть за ними твой мятущийся неистовый дух, ибо любил тебя, быть может, даже больше, чем твой собственный отец.
– Укрыть меня в монастыре? Но разве это получилось?
– Конечно, нет! Нельзя в темнице спрятать Солнце!
– Вы верите, учитель, в мой факел, зажженный светилом?
– В твой «Город Солнца»? Тогда скажи мне прежде, что ты хотел в нем сказать?
– Учитель, позвольте мне прочесть сонет о сущности всех зол. Он вам ответит лучше, чем я мог бы сам сейчас придумать.
– Твои стихи я ценил еще в твоем детстве. Я выслушаю их и сейчас со вниманием.
Томмазо встал, оперся рукой о стол, глядя на пробивающийся через зарешеченное окно солнечный луч, и прочел:
– Сонет VIII – «О сущности всех зол».
Кардинал низко опустил голову, задумался, потом обратился к узнику:
– Стихи твои, Томмазо, умом и сердцем раскалены. Но разве святая католическая церковь не борется со злом?
– Бороться с ним, монсиньор, мало, замаливая и отпуская грехи. Надобно устранять причины зла.
[12] «Мыслю, следовательно, существую». Это выражение, вытекающее из философских положений Декарта, еще раньше и взаимно независимо упоминалось и Кампанеллой. (Примеч. авт.)