(3) «Собирайтесь, православные, со усех концов!..» – Ироническая аллюзия призыва «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (см.: Ханинова P.M. Поэтика малой прозы Вс. Иванова: психологический аспект. С. 85).
(4) Сарт – старинное название тюркского населения городов Средней Азии.
(5) Загорбок – [комментарий отсутствует в оригинальном издании]
(6) Каменка – печь; камни на печи в бане, на которые поддают пар Даль II, 81).
(7) Там, в Арапии, народ-то ~ черный и без попов. – Происхождение многих русских народных утопических легенд XVII в. было связано со старообрядцами, возможно, поэтому и в неведомой Арапии нет попов, хотя в целом в описании легендарной страны у Вс. Иванова отсутствует указание на ее праведность и сохранение там древлей, истинной веры.
Рассказы и повести 1926–1927*
В раздел включены рассказы и повести Вс. Иванова, созданные в период работы над книгой ТТ и в гуле критики, обрушившейся на нее. Вместе с ТТ они составляют единый цикл.
На это первым указал В. Полонский в обзорной статье «Очерки современной литературы. О творчестве Всеволода Иванова» (Н. мир. 1929. № 1), объединив в третьей части статьи рассказы из книг ТТ, ДП, а также некоторые рассказы, публиковавшиеся в периодике 1920-х гг.: «Крысы», «Жизнь Смокотинина», «На покой», «Счастье епископа Валентина», «Бог Матвей», «Блаженный Ананий», «Плодородие», «Ночь», «Командир» (в статье опечатка, надо читать: «Комендант». – Е. П.), «Полынья»: «…все эти рассказы о людях, попавших под трактор истории. Отсюда мрачная философия упадка и гибели» (Полонский, 232). Полонский противопоставил указанные рассказы циклу революционных произведений писателя, созданных в 1-й половине 1920-х годов. В четвертой части статьи критик добавил к отмеченному циклу повесть «Гибель Железной» и рассказ «Подвиг Алексея Чемоданова», опубликованные в периодической печати в самом начале 1928 г., характеризуя их героев как «ряженых», «загримированных персонажей» из 7У (Там же. С. 234). В заключительной части статьи, анализируя рассказы «Особняк» и «Бамбуковая хижина», Полонский оценивает их как произведения, показывающие, что «этап „Тайное тайных“ исчерпывает себя» (Там же. С. 235). «Лейтмотивом» цикла «Тайное тайных» критик назвал «тему о гибели человеческой и о том, что человеку не дано знать, – откуда и почему наложено на него бремя жизни…» (Там же. С. 231).
Общность проблематики и образной системы книг ТТ и ДП отмечали и другие критики: «О человеческой жизни, о сокровенных ее тайнах рассказывают две последние книги Вс. Иванова. <…> они, эти две рецензируемые книги, являются прежде всего книгами противоречий» (Смирнов Ник. Книжное обозрение // Н. мир. 1927. № 20. С. 27); «Сборник Вс. Иванова „Дыхание пустыни“ состоит из рассказов неравной ценности. В нем нет такого тематического единства, каким отличается „Тайное тайных“, скорее остается впечатление случайных вещей. Наиболее сильно написан рассказ „На покой“. Сжато и сурово Вс. Иванов развертывает в нем любимую им теперь мысль о непонятности человеческих страстей и инстинктов. Та же самая мысль более или менее отчетливо выражена во всей 2-й части сборника. Ее следовало бы выделить в книгу такого же типа, как „Тайное тайных“» (Локс К. О прошлом и современном // Комсомольская правда. 1927. 24 июня. С. 3). С поэзией С. Есенина и «есенинщиной» как вредным идеологическим явлением сближал рассказы ДП критик Юл. Берзин. Противопоставляя ироничные рассказы «о пустыне» и «эльбрусские рассказы» из 1-й и 3-й частей книги, которые «все же носят печать „небольшой, но ухватистой силы“ (небольшой, конечно, не в смысле мастерского оформления), здоровой жизнерадостности» рассказам «о деревне» из 2-й части, критик отмечал: «.. в рассказах о деревне чувствуется уже некоторая усталость, некоторый надрыв, – то, что носит ходовое сейчас название „упадочности“ и ставит эти рассказы близко к другой книге автора „Тайное тайных“» (Берзин Юл. Среди книг и журналов // Красная газета. 1927. 28 апр. Утр. вып. С. 5).
Как «группа „Тайного“» – «серия рассказов и повестей, сгруппированных в сборник „Тайное тайных“ и вокруг него», – представлены те же рассказы и повести, с добавлением пьесы «Блокада» (1928), в «Литературной энциклопедии» 1930 г. Основным социальным фоном этих произведений Иванова названы «будни мещанской провинциальной России, с их ужасающей грязью, тоской, беспросветностью… Обстановка эта выглядит у Иванова почти апокалиптично, для писателя это нерушимая данность, в которой нельзя ничего ни понять, ни объяснить, непобедимый рок, перед которым бессильна сама революция» (Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 4. С. 403). Жанром, типичным для этого периода творчества писателя, яляется «короткая новелла, обычно воспроизводящая одну и ту же примитивную сюжетную схему торжества асоциального начала», которую отличает «решающая тенденция стиля» (Там же).
Сам Вс. Иванов рассматривал рассказы из двух книг, ТТ и ДП, а также произведения этого времени, опубликованные в периодической печати и не вошедшие в две указанные книги, как нечто единое. Подтверждением этому служит 3-й том СС-7, куда писатель включил следующие рассказы. Из ТТ: «Жизнь Смокотинина», «Полынья», «Поле», «Плодородие», «Ночь», «Пустыня Тууб-Коя»; из 2-го раздела книги ДП: «Крысы», «Зверье», «Старик», «Петел», «На покой», а также отдельные рассказы из периодики: «Счастье епископа Валентина», «Бог Матвей», «Блаженный Ананий», «Комендант» и некоторые другие.
В раздел Дополнения настоящего издания включены рассказы из книги ДП: «Крысы», «Зверье», «На покой», – а также опубликованные в периодике 19261927 гг. рассказы и повести: «Счастье епископа Валентина», «Бог Матвей», «Комендант», «Блаженный Ананий», «Гибель Железной». Все они вошли в подготовленные самим писателем 3-й и 5-й тома СС-7 и печатаются по этому изданию. Рассказы «Особняк» и «Подвиг Алексея Чемоданова», опубликованные единственный раз в журналах 1928 г. (см. примечания) и не вошедшие в СС-7, в настоящем издании печатаются по первым публикациям.
Крысы*
Впервые: Известия. 1927. 1 янв. С. 5, с подзаголовком: «Рассказ (Из недавнего прошлого)».
При включении в состав ДП Вс. Иванов изменил финал рассказа. В первой публикации было: «Убежденно помаргивая лоснящимся глазом, он сказал: „Ни кляпа: мы и на кошках проживем“. Демин со страхом взглянул на его бессмысленно-счастливое лицо и (так же бессмысленно-счастливо думая: „конец!“) громко и внятно ответил: „Есть!“». В ДП стало: «Убежденно помаргивая лоснящимся глазом, он сказал: „Факт: ни на небе, ни на земле – мы и на кочках проживем“. Уверенность, которой недавно владел Демин, – видимо, – до безумнейшего предела наполняла матроса. Демин понял: не найти теперь ему ни работы ни хлеба. А матрос все найдет, даже ангорскую кошку… Демин со страхом взглянул на его бессмысленно-счастливое лицо и (так же бессмысленно-счастливо думая: „Конец!“) громко и поспешно ответил: „Есть!“». Фраза матроса, которая в газетном варианте была связана с описанной в рассказе ситуацией, в результате авторской правки приобрела обобщенный, почти философский характер.
В Избранном редакторская правка коснулась одной фразы. Вместо: «Думая освободиться от почтенья, Демин часто ходил со старухой – и многое в ней не смог унизить» – напечатано: «Думая освободиться от почтенья к этой старухе, Демин часто ходил с ней».
В критике 1920-х годов рассказ как самостоятельное произведение анализировался В. Полонским в статье «Очерки современной литературы. О творчестве Всеволода Иванова». Герой рассказа, Демин, по мнению критика, отражает «духовную трансформацию писателя», переход от героев-«строителей» к героям-«жертвам». Комментируя финал рассказа, Полонский писал: «Ваську Запуса, человека, который что-то „делал“, сменил смутный, бестолковый Демин, с которым что-то „делается“. В рассказе „Крысы“ произошла встреча этих двух несходных людей» (Полонский, 232).
(1) …напугало не его предложение, а слово «эра». – Имеется в виду начавшееся после революции и постепенно ставшее одной из черт языковой картины Советской России частое использование в речи слов с эмоционально-экспрессивным значением, в частности, со значением величественности, колоссальности, для характеристики революционной эпохи. Словосочетания: «в мировом масштабе», «великая эпоха», «эра светлых годов» и др. – были призваны подчеркнуть глобальность задач революции (См.: Селищев A. M. Указ. соч. 1928. С. 121–133).
(2) …склады «Ара». – АРА («American Relies Administration») – «Американская администрация помощи» – американская благотворительная организация. В 19211922 гг. занималась оказанием помощи голодающим в России. Осенью 1921 г. Советская Россия заключила соглашение с АРА, по которому ей разрешался «беспошлинный ввоз продуктов питания, в виде почтовых посылок для всех нуждающихся» (Известия. 1921. 30 окт. С. 1). В 1922 г. в распоряжение АРА, возглавляемой будущим президентом США Г. Гувером, было передано правительством от частных лиц 45 миллионов долларов. Директором АРА в Советской России был полковнике Хаскель, его секретарем – бывший американский консул в Петрограде, разведчик Д. Лерс, а его помощником – разведчик М. Филипп. Наблюдением за деятельностью АРА и других организаций помощи голодающим, а также борьбой со шпионами со стороны стран Центральной и Западной Европы и Америки занималось 4-е отделение во главе с B.C. Кияновским, входившее в Контрразведывательный отдел (КРО) Секретно-оперативного управления ГПУ (см.: Совершенно секретно. М., 2001. Т. 1. Ч. 2. С. 992–993).
В центральных советских газетах в 1921 г. в рубрике «Борьба с голодом» регулярно печатались отчеты о деятельности АРА, сопровождаемые высокими оценками работы организации: «Знаменитый проф. США тов. Вертон Келлок, только что вернувшийся из поездки по Самарской и Казанской губернии, вынес впечатление, что русским властям, и в частности АРА, благодаря срочно принятым энергичным мерам, удается ослабить роковые последствия голода и поставить дело помощи и питания городского населения, и в особенности детей, на должную высоту» (Известия. 1921. 6 окт. С. 2). Выводы Вс. Иванова, судя по содержанию рассказа «Крысы», были не столь оптимистичны. Аналогичное ивановскому ироническое изображение сотрудников АРА можно встретить в рассказе Л. Гумилевского «Фанатики» (1923), герой которого, мистер Хауер, заведовавший 136 столовой АРА, своей «холодной брезгливостью» и «усовершенствованиями галантерейной техники» (Гумилев-скнй Л. Собр. соч.: В 6 т. М., 1928. Т. 1. С. 303) близок «важному иностранцу» из рассказа Иванова.
(3) …комиссар из губпробкома… – Губпродком – губернский продовольственный комитет. Продкомы занимались учетом, заготовкой и распределением продовольствия.
(4) Мы ведь, как плетень, три жены одним пояском связаны!.. – Перифраза некоторых русских загадок: «Тысяча братьев одним пояском перевязаны», «Сто братьев одной опояской перепоясаны», «Два брата одним пояском подпоясаны». Как и в ТТ, Иванов использует для характеристики персонажей фольклорную образность. См. далее в рассказе: «…ему и этой тоненькой женщине, суждено, словно полу и потолку, глядеться, но не сблизиться» (ср. народные загадки: «Всегда видятся, а вместе не сходятся», «Кум с кумой видятся, а вместе не сходятся»); «Чего ты, как осина, без ветру шумишь?» (ср.: «Одно проклятое дерево без ветру шумит»).
(5) …к притонам, куда направлялись сутенеры и проститутки. Затем гнойные и сиплые женщины… – Рост проституции в Советской России связывался тогда с нэпом: «Экономическая необеспеченность и нужда трудящихся женщин, их недостаточная сопротивляемость создают ту рыхлую почву, из которой насос новых экономических отношений легко может извлечь более или менее значительные кадры профессиональной проституции» (Гельман И. Проституция и новая экономическая политика // Известия. 1921. 10 нояб. С. 1). Картины нэпманского разгула и продолжающегося в стране голода широко представлены в литературе 1922–1923 гг. См., напр., опубликованное в «Правде» в феврале 1922 г. стихотворение В. Александровского «В Москве», в первой части которого показаны голодные беженцы на платформах вокзала («Каждый стон нестерпимая пытка, / Каждый голос – мольба о конце…»), а во второй – Тверская улица: «А Тверская? Здесь бесится ужас / В пьяном хрипе ночных голосов, / Это – сифилис вышел наружу / Из подвалов, кафе, кабаков» (Правда. 1922. 5 февр. С. 2). В конце 1926 г., когда писался рассказ «Крысы», проблема венерических заболеваний, распространившихся повсеместно, несмотря на проводившуюся на государственном уровне кампанию борьбы за «новый быт», еще не была решена. Так, в январе 1927 г. Президиумом ВЦИК был принят законопроект о принудительном «освидетельствовании лиц, относительно которых есть основания предполагать, что они страдают какой-либо венерической болезнью в заразном ее периоде» (Известия. 1927. 26 янв. С. 2).
Зверье*
Впервые: Красная газета. 1926. 31 окт. Веч. вып. С. 3. Под заглавием: «Верблюды».
Напечатанный в «Красной газете» текст существенно отличается от других публикаций рассказа 1926–1927 гг. (Красная нива. 1926. № 45. С. 2–5, под заглавием: «Станция Ояш»; Крестьянский журнал. 1927. № 6. С. 6–10, под заглавием: «Зверье»). Можно предположить, что он и являлся первым вариантом рассказа. Дальнейшая работа Вс. Иванова над текстом шла в трех разных направлениях. Добавлены фрагменты, устанавливающие связь с реальной историей гражданской войны в Сибири: упоминание об Ижевском и Боткинском полках, состоявших из заводских рабочих, сражавшихся в Белой армии; сцены грабежа красными имущества белых и бегства красноармейцев; слова солдата: «В своих придется палить?»; сцена смерти раненого кочегара, а также упоминание о мировой революции. В образе главного героя усилена рефлексия, введен новый фрагмент: «За войну он привык мыслить, как приказывают, и, хотя часто ошибался, но на душе от таких мыслей легче. Да и здесь, у отца правды все равно не узнать!»; «Если б верблюд на узде был один (ему и в мысли не мелькнуло, что можно развязать или перерезать повода), он вскарабкался б на него и ускакал бы…» Наибольшее количество авторских уточнений связано с развитием темы «родительского дома»: вводится описание родных мест, характера отца, встречи с родственниками, разговор с помощником о том, какие у Мургенёва «хорошие родители», предложение помощника предупредить их об опасности и последовавшее за этим возвращение его домой; разговор с отцом об отъезде и др. Наконец, Иванов дописывает финал рассказа. В варианте «Красной газеты» текст оканчивался словами: «Не опознал и Мургенёв».
В двух журнальных публикациях печатался текст, близкий к тому, который будет включен Ивановым в ДП и СС-7. Укажем лишь несколько расхождений журнальных публикаций с этим, судя по всему, окончательным вариантом: в публикации журнала «Красная нива» вместо «родительский дом» было «его дом»; иной художественный образ появляется при описании размышлений Мургенёва о смерти («смерть представлялась ему таким растущим куском грохота»), в последней реплике Мургенёва вместо «Эх, ты, зверь» – было напечатано: «Эх, ты, зверье». В варианте «Крестьянского журнала», видимо, редактором были сокращены некоторые фрагменты текста: «волостного правления, чем-то похожего на кувшин», «красноармейцы разбирали вагон брошенного белыми полкового имущества»; «„Замерзну, сука!“ – подумал он и вдруг почувствовал ненужный стыд»; помощник не был наделен фамилией, а разъезд – точным номером. Эпиграф: «Пространство между нами увеличивается, но преданность моя не уменьшается», – который предварял рассказ в ДП, в СС-1 не сохранен..
Редакторская правка в изданиях 1938, 1959 и 1963 гг. носила идеологический характер: сокращен разговор о том, что красные подсылают грабителей, выдавая их за белых, чтобы «опозорить», сняты упоминания об Ижевском и Боткинском полках, всемирной революции, размышления Мургенёва о бегстве и о том, что он «виновен в какой-то подлости».
Рассказ «Зверье» – единственный в ДП, где акцент в теме возвращения сделан автором не на мотиве отчуждения человека от родины, а на гибели самого понятия «родительский дом». Говоря о ближайшем литературном контексте рассказа в первую очередь следует назвать лирику С. Есенина и других новокрестьянских поэтов. Скорбные, апокалиптические мотивы есенинской лирики 1920–1922 гг. («Сорокоуст», 1920; «Я последний поэт деревни», 1920; «Мир таинственный, мир мой древний…», 1921) – прочитываются в рассказе Вс. Иванова. Так описание родного луга, мимо которого проезжает Мургенёв и видит окровавленный платок, полузанесенный снегом, воскрешает в памяти известные строки из «Сорокоуста»: «Скоро заморозь известью выбелит / Тот поселок и эти луга. / Никуда вам не скрыться от гибели, / Никуда не уйти от врага» (Есенин С. А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 81). Характерно, что того противопоставления «родного пепелища» и новой созидательной жизни, которое наметится в стихотворениях С. Есенина 1924–1925 гг. (см. «Русь Советская»: «И там, где был когда-то отчий дом, / Теперь лежит зола да слой дорожной пыли./ А жизнь кипит. / Вокруг меня снуют / И старые и молодые лица…» – Там же. Т. 2. С. 94), в рассказе Вс. Иванова «Зверье» нет: его общий тон абсолютно трагичен и безысходен.
Критика 1920-х годов рассказ «Зверье» упоминала при анализе ДП в целом. Наиболее развернутая характеристика дана В. Полонским, в статье которого герой рассказа, Мургенёв, представлен как типический для «переходного периода творчества» Вс. Иванова: «Если бы в „Бронепоезде“ или „Цветных ветрах“ появился задумчивый персонаж, искатель „правды“, которому многое в происходящей борьбе „непонятно“ и „страшно“, – этот персонаж разрушил бы стройность революционной повести. <…> Не размышляющего Ваську Запуса сменил <…> размышляющий правдоискатель Мургенёв. Васька Запус, не умея объяснить, что и как, твердо, однако, знал, куда идет. Он, кроме того, ни в чем не сомневался. Мургенёв, напротив, во всем сомневается. Мургенёв потерял меру вещей» (Полонский, 223).