С паровоза доложили: на горизонте два «юнкерса». Они заходили с головы эшелона и, снижаясь, пикировали на паровоз. Стволы зениток и счетверенных пулеметов грозно развернулись им навстречу. Мгновение, и лазурь неба разрезали секущие струи трассирующих снарядов и пуль. Первый из пикировщиков полоснул вдоль состава пулеметной очередью и прогремел над ним своим мотором. Совсем близко ухнули два оглушительных взрыва. Следующий самолет, сбитый с курса огнем зенитчиков, решил проскользнуть стороной.
— Какая цель! — воскликнул Жаров и, молниеносно щелкнув затвором, застрочил из автомата. Огонь по машине, оказавшейся очень близко, открыли и бойцы хвостовых вагонов. Но самолет, набирая высоту, удалялся.
— Эх, упустили! — огорчился Жаров.
Сильно вздрогнув, как от толчка, поезд стих и окончательно остановился. Второго захода немцы не сделали.
Жаров упруго спрыгнул на землю и узкой песчаной бровкой заспешил в голову эшелона. Легко ступая, Юров зашагал сзади.
— Промахнулись? — обратился комбат к молодым пулеметчикам.
— Так точно, товарищ капитан, — смутившись, ответили солдаты.
— Сколько же патронов выпустили?
— Четверть ленты.
— Только всего?
— Больше не успели, — оправдывались пулеметчики.
Офицеры прошли дальше.
— А знаешь, Марк, — сказал Жаров, — больше и не выпустишь.
Юров тоже прикинул: действительно, так.
— А вы сколько выпустили? — обратился комбат к пулеметчикам другой установки.
— Всю ленту, — бойко ответил Зубец, невысокий, синеглазый и безбровый солдат-украинец.
— Эге, махнули, хлопцы, махнули. Самолет-то над вами считанные секунды был, а вы целую минуту дули. С испугу, что ли? — сдвигая на затылок фуражку, усмехнулся Жаров.
— Никак нет, мы…
— Говори мне! — перебил Жаров.
Комбат направился к вагонам Самохина, рота которого вовсе не успела открыть огня по самолету.
— Вы какой ротой командуете? — подступал Жаров к лейтенанту.
— Первой, — вытянувшись в струнку, ответил Самохин.
— Так ей во всем надо быть первой, во всем. — И комбат продолжал уже с иронией: — Самолет чуть на головы не сел, а вы — ни выстрела.
— Да ведь…
Черные блестящие глаза Жарова сузились, построжали, густые брови гневно изогнулись, и в голосе послышались металлические нотки:
— Без оправданий! Порядка требую, дисциплины. Ясно?
— Так точно, ясно, — поспешно согласился Самохин.
К офицерам подошел командир полка Щербинин.
— Оказывается, за ним смотри да смотри, — с укором произнес майор, кивнув на Самохина.
Щербинин — коренной сибиряк, в плечах просторный, сбит плотно. На загорелом, обветренном, чуть морщинистом лице из-под густых бровей умом и задаром поблескивают серые глаза. Нрав у командира полка живой, веселый, но Щербинин может быть и крутым, даже суровым, когда дело касается непорядков. В полку уважают Щербинина и за глаза тепло называют батей.