Сад чародея : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И нет в этом ничего удивительного. Как и в том, что следующей весной дед уже обрел свой покой в земле.

Хирург

Перевод В. Попиней

Хирурга я заметил давно, в третьесортном кафе на окраине, куда ходил в ту пору. На нем всегда был черный, до зелени заношенный, чистый сюртук. К бледному лицу чрезвычайно шли растрепанные каштановые усы с проседью и глубоко посаженные черные глаза. В этих глазах — как будто всегда слезящихся — стоял непонятный, ночной, артистический блеск. Он говорил тихо, почти шепотом, как врачи на консилиуме. Разговаривая с посетителями о всякой ерунде, например о том, что пишут газеты, он пристально смотрел им в глаза. Как будто был чем-то особенно заинтересован. Мнение высказывал готовыми, обдуманными фразами, словно давал рекомендации пациенту. Благородство и интеллигентность этого потрепанного жизнью человека напоминали выцветший, но очень тонкий бархат, какой встречается еще в старинных дворянских усадьбах.

Я спросил официанта:

— Кто этот господин?

— Врач, бывший хирург, ходит сюда уже полтора года.

Услышав однажды, как я прошу принести медицинскую газету, он обратился ко мне. Похвально отозвался о профессии врача, задал несколько вопросов об университете. Мы разговорились, он оказался чрезвычайно образованным собеседником. Особое внимание я обратил на несколько психологических терминов, которые услышал впервые. В этом человеке меня поразили готовность с жаром обсуждать пустяковые темы, пристальное внимание к деталям и богатое воображение. Я был потрясен тем, как он справляется с жизненными трудностями, смиренно принимая их и при этом прекрасно себя чувствуя. Вскоре, выпив по чашке послеполуденного кофе, мы распрощались. (К тому же, я торопился).

Как-то меня занесло в это кафе поздней ночью. Хирург сидел за одним из столиков и, погрузившись в свои мысли, пил.

Он сладострастно подносил к губам стакан, смакуя зеленоватый абсент, прикрыв веки, медленно и экономно, и было очевидно, что пьет он давно. Это был тихий, страстный алкоголик, потерянный для нормальной жизни и на всех парах идущий к белой горячке. В одно мгновение стали понятны странный блеск его глаз, отстраненный оптимизм и пристальное внимание к мелочам. Когда-то этот человек был, не мог не быть, другим. Его изменил алкоголь.

Заметив меня, хирург вздрогнул. Было заметно, что передо мной — как перед коллегой — ему неудобно. Он пригласил меня к столику; я быстро заказал себе абсента, и его замешательство прошло. Вскоре я заметил, что сегодня этому человеку хочется выговориться. Через десять минут он был погружен в рассказ.

…Ведь что главное, коллега? Зачем человек страдает? Зачем ест? Зачем любит? Зачем радуется? Ради того, чтобы жить. Но ведь это смешно, жизнь когда-то закончится. Пройдет. Отчего же она проходит? Что мешает ученому завершить свой труд, художнику — воплотить задуманное, отцам — воспитать детей? Я понял. Это бесконечно просто. Первый вопрос — зачем проходит время?

Послушайте, во-первых, проходит не время — уходим мы. Это очень старая история. Еще Кант знал. Времени нет. Есть точка осознания. Осознания, что тело дряхлеет, мозг слабнет, болезни точат тело… что существует время. Я же утверждаю, что времени не существует.

Второй вопрос — откуда в нас это убийственное знание?

Оно — временное явление в эволюции головного мозга.

Множество аналогий этому можно обнаружить в эмбриологии. Выйдя из первобытного состояния, человек, как вы понимаете, ушел от природы. Его мозг перешел в фазу активного развития. Каким-то образом он достиг таких высот, что стал воспринимать себя и мироздание под совершенно новым, более, так скажем, абстрактным углом, чем раньше. Новый угол обзора, вероятно, нарушил душевное равновесие. В голове человека зародилось понятие времени. Именно эта точка зрения, этот довольно узкий, абстрактный (и, к слову, временный) взгляд на вещи послужили основой для нашего вполне естественного представления о течении времени. Я сказал, временный. Ведь не стоит объяснять, что рудименты отмирают постепенно. Сейчас мы просто переживаем этап, когда время давит на нас. Нам угрожают страдание, боль, старость, вырождение и смерть.

Это тяжелая вещь. Яд времени наполняет нашу философию, искусство, повседневное существование. Как только человек выходит из детского возраста, мысль о времени начинает преследовать его, не оставляя до смертного одра. Шопенгауэр написал «Мир как воля и представление», Шекспир — «быть или не быть». Мысль о времени подтолкнула Бетховена к созданию 5-й, судьбоносной для него симфонии: отголоски неумолимого бега секунд звучат в главной теме, похожей на пляску смерти. И все же, они ничто по сравнению с тихим вздохом простого обывателя: «Эх, стареем!»

Здесь хочется привести один аргумент. Как я говорил, человек начинает видеть мир сквозь дьявольскую призму времени лишь взрослым. Это действительно так. Детей скоротечность времени не пугает. И не только благодаря физической крепости и гибкости тела и тому, что их мысли заняты другими вещами, — просто дети стоят на низшей интеллектуальной ступени. У человеческого эмбриона замедлено кровообращение и есть жабры, он проходит первичный этап видового развития. Появление на свет знаменует завершение начальной (с точки зрения вида) стадии: того несовершенства, того переходного состояния, в котором потом оказывается «готовый» человек. Однако эволюция продолжается. Грядет время, когда человек будет проходить все нынешние стадии, от ребенка к взрослому, еще в эмбриональном состоянии. Ибо дитя, не обращающее внимание на время, и есть интеллектуальный эмбрион. Не успев достичь умственной зрелости, ребенок, его сознание оказываются в сетях времени. Из которых не могут выбраться. У европейцев этот этап наступает между четырнадцатью и двадцатью годами. Однако же я верю в наступление эпохи, когда мы будем проходить эту стадию развития интеллекта, будучи детьми, или даже в утробе матери. Вот тогда все будет хорошо. А тем временем, да, тем временем! …погодите-ка. Да ведь бороться с этой бедой, этим недугом человеческой расы может медицина. Данный вопрос встает во всей первозданной остроте именно сейчас, когда мысль о времени занимает людей больше, чем когда-либо. И даже погоня за хлебом насущным не спасает детей двадцатого века от трагического наваждения.

Здесь нужно действовать. В подобных случаях хирургия не привыкла сидеть сложа руки и наблюдать за страданием, вызываемым физическим процессом или болезнью. Если мании времени не существовало, а теперь она есть, то она должна занимать какое-то место в центральной нервной системе. Но это лишь предположение, которое никому не нужно. Ведь есть я. Я могу научно объяснить основу, суть этого психологического состояния. Могу. Я найду особый раздел в головном мозге. Докажу возможность и необходимость хирургического вмешательства. Наконец, сделаю процедуру достоянием общественности, то есть проведу операцию и предстану перед судом коллег-ученых.

Просто я нашел в человеческом мозге клетки времени. Внешне они не отличаются от других, но служат разносчиками инфекции, страданий и беспричинной тоски, вызванной быстротечностью времени. У кого-то таких клеток больше, у кого-то меньше. Они, как спрут, опутывают здоровый мозг щупальцами, усиками и отростками и постоянно участвуют в мыслительном процессе.

Перед хирургом стоит очень важная задача. Но несложная. Просто нужно знать, где резать. Я знаю, и потому готов предложить свое изобретение тому, кто любой ценой хочет освободиться от времени, для кого невыносимо тяжела мысль о том, что все проходит. Я помогу этому человеку.

Я сниму огромный зал под операционную. Она будет заполнена толпой. В центре установят операционный стол. Три ассистента займутся приготовлениями. В толпе рядом со светилами науки и денежными мешками будут стоять простые люди. Наконец, шум утихнет. Я надену халат и резиновые сапоги. Спокойно вымою руки и скомандую: подать наркоз. Надену фартук и перчатки. — Заснул? — Хорошо! — Давление в норме? Превосходно! Я прикоснусь к голове пациента. Неторопливо сделаю разрез от затылка к уху. Толпа будет следить за мной, затаив дыхание. На меня будут направлены бинокли. Я остановлю кровотечение. На пол-ладони отверну кожу с мышечной тканью. Распатор для надкостницы! Вижу кость. Долото! Сделаю отверстие и произведу трепанацию черепа. Покажется оболочка мозга. Я осторожно разрежу ее. Отодвинув, погружу руку в одно из полушарий (в какое, известно только мне) и извлеку оттуда время.

Я удалю отвратительный очаг человеческой тоски. Две минуты — и все готово. Я положу опухоль времени на поднос и пущу по залу. Затем зашью мозговую оболочку, соединю трепанированный череп. Пережму сосуды. Сошью надкостницу. Наложу швы на мышечную ткань и кожу. Наложу повязку на операционную рану. Я закончил, будите пациента. (Хирург уже встал со стула и почти кричал). Вот человек будущего, настоящий, новый человек, его девственный, нетронутый мозг готов к познанию тайн настоящего и премудростей будущего. Он будет прекрасно запоминать любые факты, ведь для него они превратятся в вечность, и каждый займет достойное место в ряду равновеликих единиц. Толпа будет ликовать и аплодировать. Я сниму передник, облачусь в повседневный серый костюм и раскланяюсь. В мой адрес раздастся единый вопль счастья.

Рана заживет через три дня. Почему за три? Вы даже не догадываетесь, коллега? А ведь это просто.

Времени-то больше нет! Огромный объем душевных сил, который напрасно тратился на горькие размышления о бренности бытия, останется у нас в виде неиссякаемой жизненной энергии.

И потянутся ко мне, на операцию, все сильные мира. — Извините, но бедняки пойдут первыми: им требуется срочное лечение, болезнь приняла тяжелые формы. Цари и императоры смирятся и будут ждать.

Простая идея, не правда ли, коллега? Стоила того, чтобы потратить на нее столько времени.

Однако для описанной операции еще не пришла пора, и для борьбы со временем есть терапевтическое средство переходного характера. Абсент. Лечит только симптомы. Но это ненадолго, ведь хирургическое лечение будет радикальным и даст прекрасные результаты. Ваше здоровье, коллега!

Рыжая Эсти

Перевод О. Якименко

— Эту прекрасную книжку с картинками написал дядюшка Андерсен, и читать ее можно только хорошим детям. Именно этим она отличается от остальных книг, которые малыш Иисус приносит тем, кто много озорничает. А книжку Андерсена получат только хорошие дети, если же они сделают что-то плохое, книжку у них надо забрать и не отдавать, пока не исправятся. Так что смотри!

Мне было шесть лет, когда папа рождественским вечером произнес эти слова. Он говорил серьезно, но лоб при этом не морщил и смотрел мне в глаза, а я гладил его по щеке — после обеда заходил цирюльник, — и думал: как странно, когда папа такой молодой.