Иголка любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приближался Новый год, и он купил елку. У него был друг Витя Коротков, инженер-конструктор, его одногодка, завистник. Они с ним шли по жизни рядом с первого класса, и Витька Коротков всю жизнь Мареку завидовал. Они привыкли друг к другу и почти не расставались всю жизнь. Витя ходил к нему, все о нем узнавал, а потом ходил в соседний подъезд к Рите (жене Марека) и все ей рассказывал, как там Марек пьет, каких девок водит, какую елку купил. Что вообще говорят. У самого Вити все было: квартира, жена, дети, наружность, ум. Работа была приличная. Витя жил в доме напротив, а в следующем доме было общежитие ПТУ, куда Витя заходил раз в неделю и выбирал двух девочек. Он пригонял их к Мареку, как уток. Они разувались, испуганно озирались по сторонам, а потом сидели рядышком на диване, перешептывались, робко кокетничали, отказывались выпить, потом он, утром (если не надо на работу), сидел на кухне, пил чай и монотонно раскачивался на стуле. Пока не приходила Ира, все убрать.

Так вот, под самый Новый год Витя пригнал очередную пару девушек: Валю и Лику. Или Лику и Валю. И вот они все развеселились, расшумелись. Валя была ничего, и Лика тоже ничего, и он великодушно дурачился с ними, а они поджимали ноги, когда он бегал, и жеманничали и заигрывали с ним, а он играл на гитаре и бегал, балдел. Они были голодные, и он взял накормил их уткой, которую приготовила ему Ира. И подумал: черт с ней, пусть привыкает. И удивился — собственно, ведь она не знает о нем ничего. И так удивился вдруг, что встал столбом посреди комнаты, запыхавшийся, румяный и взъерошенный, встал столбом посреди комнаты и задумался. Как это он так сумел — за пять лет жизни с человеком ничего о себе ему не открыть. (На самом деле она все знала, но не хотела вмешиваться, боялась разрыва.) Он с недоумением смотрел на Лику (или Валю), которая смеялась и невинно обкусывала уткину косточку молодыми зубами и смотрела на него — ждала, сейчас что-то смешное сделает. И Витька вздыхал украдкой и понемножку отпивал из рюмочки и отводил синие глаза ябеды. И Марек запечалился, стал звонить. Девочки тут же всполошились, понимающе засобирались, но он решительно крикнул им: «Нет, мы все станем дружить!» И посмотрел на Витьку. Витька едва заметно кивнул, даже не кивнул, а прикрыл глаза и сам набрал Ирин номер.

Ира пришла, и ее холеное лицо отразило смятение. Ира была из другой жизни, и вот он захотел их слить — все свои жизни, и Ира беспокойно и дико озиралась в этой, тыкалась из угла в угол, и лицо у нее было несчастное. Ира не пила, а если б умела, с удовольствием бы горько надралась и стала бы тоже шуметь, играть на гитаре, раздувая усы, и кричать про дружбу и любовь. Но она не умела. Она села, сложила свои лепные руки на коленях и печально смотрела на девушек. А они смотрели на нее с почтением, потому что она была красивая и взрослая, но раз Марек им ничего не говорил, то они не уходили, хотя вели себя тихо. И Марек все играл на гитаре и очень смешно пел, а Ира наконец стала делать, что умела в данной ситуации: убирала все, пристраивала на места, складывала. И тогда последний тормоз, который был по отношению к Ире, сорвался, и он понял, что все, это разрыв. Не мог он простить ей такого вот самоуничижения. Не имела она права посягать на него, не быть самой, а лишь его тенью. Она была рождена, чтоб быть самой, а не хотела. Хотела быть тенью.

И он ее выгнал. С криком. И ногами топал.

А потом пошел к оставшимся девушкам и уснул у них на коленях. Коленей было много, и он выспался. Но когда он проснулся, оказалось, что еще ночь не кончилась, а, наоборот, только-только началась и спал он минуты какие-то, а не часы. Он удивился, но обрадовался, что еще есть и вино, и время есть и он выспится перед работой, — значит, можно продолжить. Он удивился, когда узнал, что приходила Ира, и не поверил, что топал ногами, он рвался ей позвонить и узнать, правда это или нет, от него спрятали телефон, и он обиделся (перестал с ними разговаривать). Но они так ласково убеждали его не сердиться, что он сразу же согласился и уже собрался снова поиграть на гитаре, как вдруг почувствовал, что снова устал. Это была та самая усталость, от которой он бегал уже много лет, и вдруг она сейчас неожиданно навалилась на него, и он посмотрел на них всех, на этих людей, темным и печальным взглядом, а они все смотрели на него внимательно, потому что он, оказывается, давно уже рассказывал им что-то безумно интересное, но сам он никак не мог подключиться к разговору. Он с испугом заметил, что все эти люди его не видят. И ему покорно пришлось ждать, пока закончится рассказ и последний взрыв смеха уляжется, и он сделал к ним шаг ко всем, но их лица уже замкнулись. Тогда он сказал им тихо и печально: «Идите все по домам. У кого есть. А я лягу спать. Мне завтра на работу. Я и так уже лишних двадцать минут не сплю». И вот только они все ушли и он остался один в разгромленной квартире (им же самим) и испытал нечто вроде легкого беспокойства от такого, еще звенящего голосами, одиночества, тут он вспомнил…

Он вспомнил это, и радость захлестнула его ласковой волной, он даже поторжествовал, что ни у кого из них этого нет, а у него есть. Но только он не знал, придет ли это сегодня. Он подумал, что Витька опять все хорошенько запомнил и завтра с утра придет в соседний подъезд, сядет на стул и, заводя глаза под потолок, монотонно и усердно станет рассказывать все-все-все, стараясь ничего не упустить, не забыть, ободряемый кивками бывшей жены Риты. И пожалуй, настоящему Роману не нужно все это слушать. И он поговорит с Витькой, попросит его, чтоб не ходил, не мучил там никого. И он попросит. Но сейчас он ляжет и закроет глаза, расслабится, чтоб не ощущать своего тридцатипятилетнего тела, и ему приснится, что это он-то и есть Роман…

Ему хотелось оглянуться, словно кто-то позвал его, и слабо, вопросительно откликнуться: «Мама?» Так бывало обычно в самом конце дня, перед тем как лечь спать. Так бывало не всегда, не каждый день. Ему нравилось, что так бывает. Но он догадывался, что об этом нельзя говорить настоящей маме. Почему-то нельзя. Потому нельзя, что тот, кто зовет его с ласковым упорством, тот не только его, Романа, мама, но и мамы-Риты тоже мама. Он не очень понимал, как это выходит, но знал — так. Потому что на самом-то деле мама-Рита много не умела, хотя была большая, а он, Роман, еще был маленький. Вот бы увидеть того, кто его зовет печальным и ласковым голосом и кому он едва слышно отвечает: «Мама?» — и его голос неуверенно замирает в вечернем сумраке. И хорошо бы, чтоб у него были усы, как у Марека.

Роман гулял возле дома, было не особенно скучно, но и не очень весело. Он размышлял о разных вещах и наблюдал за прохожими. Не очень-то они ему все нравились. Вот в чем дело. Так и казалось, что люди ходят с закрытыми глазами, как будто они что-то хотят вспомнить на ходу и для того закрыли глаза, чтоб не отвлекаться на постороннее. Может быть, они хотят вспомнить, какими они были маленькими? Но зачем? Ведь они еще будут маленькими, значит, надо жить взрослыми с открытыми глазами. Все маленькие живут с открытыми глазами — встречаясь на улице, они обязательно смотрят друг на друга очень подробно, чтоб узнать, кто перед вами. Или может быть… Может быть, взрослым быть очень плохо и взрослые закрывают глаза, чтоб почти не быть, ждут, когда снова станут невзрослыми? Так Роман размышлял и немножко мерз, потому что все время стоял на одном месте, а не ходил, как говорила мама-Рита. Потом вышла верхняя бабушка, которая приходит к ним за содой, и пошла мимо Романа. В магазин, потому что с сумкой с бутылками из-под молока.

— Здрасьте, — сказал Роман ей вслед.

Она почему-то вернулась.

— Здравствуй, Роман, — сказал бабушка. — Гуляешь?

— Гуляю, — сказал Роман.

— Давно? — спросила бабушка.

— Давно, — сказал Роман.

— Ну гуляй, — сказала бабушка. — Только не мерзни. — И пошла себе потихонечку в магазин. Дзинькает бутылками. Идет себе.

Некоторые старики похожи на детей, потому что тоже на все смотрят. Как вот эта бабушка. С ними можно поговорить. Он, Роман, когда вырастет, всегда будет на всех смотреть. Потому что интересно же. Он не хочет, чтоб у него было такое лицо, будто он спит на ходу. Он вообще не любит спать. Он всегда со скандалом укладывается спать, так мама-Рита говорит — «со скандалом». И мама-Рита, чтоб он спал, рассказывает ему сказку. Странные эти взрослые, они рассказывают сказки так, будто хотят скорее отделаться от них, от сказок. Но Роман знает, мама-Рита любит одну сказку про лисичку со скалочкой. И он просит, чтоб она рассказывала ему эту сказку, и когда лисичка говорит: «Пой, девочка!» — мама-Рита первая начинает смеяться. Потому что там, в мешке, не девочка, а собака. Роман ее любит, свою маму-Риту. Только она не знает, что у них есть еще мама, главная, которая все может, и чтоб дядя Витя не приходил, и чтоб Марек после дежурства не уставал, и чтоб у Романа выросли усы, на радость маме-Рите.

Верхняя бабушка вернулась из магазина и снова остановилась возле Романа.

— Гуляешь? — снова спросила она.

— Гуляю, — так же ответил Роман.

— Не мерзнешь?

— Не мерзну.

— Почему нос красный? — рассердилась бабушка, и Роман испугался, что она станет кричать. И он немного отошел от нее.

— Иди домой, — сказала бабушка.

— Нет, — сказал Роман, потихонечку отходя.

— Почему? — спросила бабушка, а сама идет за ним.

И Роман поколебался, но все-таки сказал:

— Там пока дядя Витя сидит, я пока пережду.

Верхняя бабушка не знала, кто такой дядя Витя, и Роману очень хотелось сказать эти слова, которые он часто слышал о маме и дяде Вите — «у них ничего такого нет». Но он не знал, нет ли? Потому что, когда твою маму так мучают, это не значит, что ничего такого нет, а как раз наоборот — очень даже есть. Но он все-таки сказал:

— У них ничего такого нет, — сказал Роман, глядя в глаза верхней бабушке.

— Ты думаешь? — спросила бабушка.