В двух километрах от Счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ранним утром. Часов в семь утра я шел с телефонной станции и встретил Сашу. Он нес в руках кролика. Пушистое тельце трепетало, носик недовольно фукал, рубиновый глаз горел неприятным светом.

— Вот несу кроля, — сказал Саша.

Тут такое дело. Один такелажник сбил мотоциклом девочку. У нее перелом ноги. И Сашина соседка, Анна Степановна, велела ему отнести девочке кроля: пусть поиграет.

— Вообще-то я свинья, — сказал Саша. — Она мне несколько раз говорила: отнеси да отнеси, была бы здорова, сама бы отнесла. А я все кантовался. Теперь вот надо успеть до работы.

Теория относительности. Жизнь у него тяжелая. Он делает все, что мы делаем, и получает, как мы. Но мы ж все это с удовольствием, нам же нравится. А ему нет. Он все делает „через не хочу“. А если без удовольствия, то действительно жизнь тут очень тяжелая.

Правильно. Мы с Сашей были в клубе на концерте самодеятельности. Все шло чудно. Хор пел „Марш целинников“. Дирижер отчаянно размахивал руками, словно начинающий пловец. Танцевали девушки, жонглер ронял тарелки.

Затем было художественное чтение. Вышел разбитной парень и, с трудом сдерживая смех, прочитал басню собственного сочинения. Смысл ее сводился к тому, что монтажник Еж, вместо того чтобы выполнять правила безопасности, забрался на мостовой кран и стал целовать крановщицу Белку. Почему именно Еж и Белка, никто не понял, но зал смеялся, поскольку такой случай действительно был.

А кончилось все так:

И Саша, такой строгий к поэзии, смеялся и хлопал со всеми.

Выступает наш практикант Хан Сок Юн.

Вышел долговязый кореец с лицом воина. Анна Михайловна из техархива села за рояль.

Он запел корейскую песню. И гортанные ее звуки были похожи на крик гордых морских птиц. Наверно, это была песня о войне.

Ему долго хлопали и кричали: „Хан!“, Хан!», «Еще!»

Лицо корейца стало вдруг мягким и печальным. Он что-то сказал Анне Михайловне и протянул листок с нотами. Но та обиделась и ответила громким шепотом: «Что вы, я и так помню». И взяла аккорд.

Кореец пел «Сомнение» Глинки. Он пел по-русски, но мы не сразу это поняли. Мы вглядывались в его лицо. Он пел о ревности, о боли, о страхе перед разлукой, которая погубит любовь.

Все было в нем открыто этому залу. Этим трем сотням парней и девушек, которых он почти не знал. Он пел и плакал.

Всех, кто выступал потом, принимали как-то рассеянно: не могли уже настроиться.

Когда расходились из клуба, здоровенный парень из отделочного похлопал корейца по плечу и сочувственно сказал:

— Ну что ты, Хан, расклеился! Думаешь, жинка дома номера откалывает? Так это такая ихняя порода — и в Москве, и в Корее, где хочешь. Ты лучше сам не теряйся — и все.

И тут к нему подлетел мальчик Валя Морозов, сварной. Тонким голосом выкрикнул: «Подлец!» И слабо ударил его в подбородок.

Здоровенный, кажется, ничего не почувствовал, только удивился. А Валю подхватили дружинники. Саша побежал за ними:

— Отпустите его. Он правильно ударил.

— Хорошенькое дело. При иностранце!

— Я готов нести всю ответственность, — гордо сказал Валя Морозов. — Он подлец!

И они удалились в сторону бани, где помещался штаб народной дружины.

Нормальное положение. Мы с Сашей шли через переезд. Поперек — полосатый шлагбаум. Над ним надпись: «Нормальное положение — закрытое».

— Вот, — сказал Саша и постучал пальцем по черной табличке. — Некоторые вообще так считают. Для шлагбаумов — ладно… Но вообще я считаю: нормальное положение — открытое.

Надо иметь плохой характер. Меня вдруг выбрали в постройком. Было занудное собрание. Председатель прямо умолял: «Товарищи, будьте поактивнее!» Я уже подумывал, чтоб тихонько смотаться. Я тогда очередной раз учился в техникуме и у меня было туго со временем (почему «очередной раз», после объясню).

И тут встает Федя Садовников из турбинного и говорит: «Надо выбрать Синева. У него характер плохой, а то вы все чересчур добродушные». Я говорю: «Учусь я, Федя, мне некогда, а у твоего Исака еще хуже характер». Но меня все-таки выбрали. Теперь заседаю.

А вообще я тоже считаю, что надо иметь плохой характер. Пока еще нельзя быть добродушным. Много еще всякого…