— Но вы примите во внимание, какие обстоятельства сложились. Просто голова гудом гудит от моих обстоятельств…
Кажется, камень бы расплавился от такой горячей жалобы. А Павленко только пожал плечами и ответил:
— Один очень стоящий человек, которого сейчас уже нет… Он однажды сказал: «Обстоятельства наши говно. Но если ты говно — не вини обстоятельства». Вот так оно и есть. И никак не иначе…
После этого Петр ушел, так и не разобравшись, обозвал его Павленко по-плохому или просто так, к слову привел пример. Ничего конкретно ценного и годного для своей работы он из этого разговора не почерпнул…
Тете Мане, как дважды Герою, был положен бронзовый бюст. Согласно Указу, его должны были поставить на родине награжденной, а именно в населенном пункте Гапоновке.
Когда бюст был готов, его принимала совхозная комиссия в составе директора Федора Панфилыча, Раи и самой тети Мани. Считалось, что это просто формальность, так как все уже утвердил какой-то художественный совет. Но все равно комиссия заседала долго. И тетя Маня все допытывалась, почем такой памятник.
— Не памятник, а бюст, — в пятый раз сказал ей директор. — Монумент трудовой славы.
— Все одно, — махнула она рукой. — Больше тыщи стоит.
— Сто десять тысяч, — сказал он. — Но ведь плохо же сделано. Не похоже…
Действительно, в важной бронзовой тетке никак невозможно было узнать Марию Прохоровну — эту маленькую подвижную старушку, высушенную солнцем почти до невесомости.
Но тетя Маня испугалась, что вот такие страшные деньжищи плачены, и умоляла ничего не переделывать, не вгонять казну в новые расходы. Может, это и правильно, сказала она, чтоб памятник («Бюст», — устало заметил директор)… чтоб памятник имел воспитательное значение. А то сделают как есть — шкура да кости… Кого же можно воспитывать на таком примере?.. Не-ет, этот, который лепил, знает свое дело.
И Рая после своей истории с портретистом Бардадыном не стала соваться в художественный спор, а только сказала, что бюст тети Манин, и как она хочет, так пускай и будет…
А через месяц состоялось открытие.
Все-таки это был удивительный праздник. Старые люди говорили, что и в довоенное время, и в революцию, и при царе Николае не выпадало в Гапоновке таких праздников.
Конечно, никто не скрывает, в церкви тоже бывало иногда исключительно торжественно и красиво! Но там при всех свечах, и золотой парче, и великолепном пении чествовали бога и святых — лиц, никому в точности не известных, заслуги которых, может быть, даже были и выдуманы. А тут — и оркестр духовой музыки, и эта кумачовая трибуна, и эти представители, важные, как министры (с которыми гапоновцам, правда, не случалось еще встречаться), и эта гордая статуя, похожая на адмиральский памятник в областном городе… все это в честь тети Мани, хорошо всем знакомой, стоящей в своем платочке вот тут же, поблизости…
Ее можно и за рукав потрогать, к ней можно завтра зайти попить чайку (если она против тебя ничего не имеет), ее заслуги до малейшей тонкости в Гапоновке известны и отчасти принадлежат всем прочим гражданам поселка, до последнего винзаводского бондаря…
И представители с трибуны, хотя и не так хорошо знали про тети Манину жизнь и труды, тоже говорили прекрасные и возвышенные слова. Про то, что она своим самоотверженным трудом вписала золотые страницы, что она является инициатором и запевалой, награждена орденами, медалями, выбрана в Верховный Совет и дважды удостоена золотой звезды «Серп и молот».
Тетя Маня стояла, оттесненная мужиками в самый угол трибуны. Она все это слушала с удовольствием, но как-то несерьезно, посмеиваясь, как девчонка, которую вдруг, ни с того ни с сего, все стали величать по имени-отчеству.
Потом она сама говорила речь.
Тетя Маня вдруг строго посмотрела на бронзовую однофамилицу, на представителей в шляпах, на земляков (и, в частности, на Раю) и сказала:
— Я всегда желала, чтобы был какой-нибудь смысл в моей жизни. И я теперь своим сынам желаю того же самого. И всем присутствующим…
После тети Маминого митинга в конторе был устроен ужин (или, как Петя выражался, банкет) для гостей и местного актива.
Рая туда идти не хотела, стеснялась своего уже очень заметного живота. И Петр сказал:
— Как хочешь, Раечка… Тем более и пить тебе вредно.
Но только она пришла домой и прилегла на диван, прибежала посыльная из конторы: «Там кто-то приехал, вас требуют».
Рая покорно оделась, пошла. А там такая неожиданность — Костя Сергиевский. Тот самый передовой шахтер — кучерявый чубчик, нос лопаткой, губы как у Поля Робсона на картинке.
Этот Костя приехал как делегат от своей области на торжество, но малость опоздал — бюст уже открыли.
За столом Костя, чтоб поддержать донецкую марку, выпил, наверно, десять стопок. И перед тем, как опрокинуть каждую, он подмигивал Рае и говорил: «За вашего будущего… Хай растет счастливый». Это он про ребенка, который должен родиться.
Потом он вдруг пожелал посмотреть Раин косогор.
— Навестим рабочее место! — сказал он. — Сделаем ответный визит короля.