— Ясное дело, мама, — усмехнулась Бабетта. Они смотрели друг на друга.
— Как ты меня назвала? — На глаза Ильдирим навернулись слезы. — Как?
— Я случайно. Тебе не нравится? Неловко?
— Очень нравится, — всхлипнула прокурор и притянула к груди приемную дочь. — Я закажу самые дорогие блюда, какие есть в «Крокодиле», — добавила она, шмыгнув носом. — Малышка моя…
— Пожалуй, я должна сообщить тебе еще одну вещь, — прошептала Бабетта и погладила львиную гриву своей прослезившейся матери. — Вообще-то я снова влюбилась. Костас грек.
Через полчаса, в «Крокодиле», прокурор Бахар Ильдирим выбрала дежурное блюдо — не самое дорогое.
— Ты намекаешь на то, что я вынудил мальчишку дать признательные показания? — Плац улыбался, но получалось не очень убедительно.
— Боюсь, я могу намекнуть тебе еще на кое-какой нюанс, — буркнул Тойер. — Тут я вспомнил… Ты ведь левша…
Плац кивнул, его глаза сузились в щелочки. Вообще-то он не сильно изменился за эти годы. Выглядел почти так же, как прежде. Поджарый, короткий ежик волос, усы, очечки в тонкой оправе, искусственный загар, приобретенный в солярии, золотая цепь на шее. Из молодого сутенера стал старым.
— Так вот, правая щека парня выглядит плоховато. При задержании я случайно запомнил, что он не этой стороной морды влепился в фонарь. Значит, ты врезал ему один раз или, возможно, несколько.
Плац откинулся на спинку стула:
— Тойер, слушай, мы никогда не были друзьями, это ясно. Но парень находился в Гейдельберге, когда произошел поджог. Что это, случайное совпадение? Как ты думаешь? Про дом было написано в газете…
— Он практически не умеет читать.
— Зато он видел картинку, я точно знаю. Слушай, Иоганнес, вы там живете в вашем кукольном Гейдельберге… А тут огромный город! Я слышал о твоих успешных делах. Но у нас в Мангейме такие происшествия едва ли не каждый день…
— Ну конечно, — фыркнул Тойер, — и первая дрезина, и первый автомобиль — все из Мангейма! Между прочим, у нас в городе находится старейший университет Европы!
— Старейший в Германии, дорогой мой! — разгорячился теперь и Плац, который так же, как и Тойер, вырос в Гейдельберге и прослушал в школьные годы местный курс краеведения с сильной патриотической окраской. — Пражский был старше!
— Был? А теперь уже нет, или как тебя понимать? — Тойер почувствовал, что его слегка потеснили, и перешел в атаку. — Ты всегда выбивал из задержанных признания, сволочь!
— Сволочь?
— Почему тебя выперли из Фрейбурга? Что ты там наколбасил? — Взгляд гневного сыщика невольно остановился на календаре с альпийскими мотивами, который висел за левым плечом оппонента. — Календарь прошлогодний, — сказал Тойер с холодным гневом. — Почему ты здесь? Ведь не сам же ты попросил перевести тебя в Мангейм. С курорта в ад. Этого не сделает ни один нормальный человек!
Плац опасливо оглянулся по сторонам:
— Не надо так громко говорить. У ребят тут отличный слух… Видишь ли, у меня были осложнения в личном плане. Тридцать лет брака, сам понимаешь, что это значит. Ничего служебного…
— Ты зачастил в бордели, — твердо заявил Тойер и кивнул сам себе.
— Что ты понимаешь в таких вещах? — Плац поскреб макушку. — У тебя ведь нет семьи.
— Что ты говоришь? — едко возразил гейдельбержец. — Еще как есть. И она увеличивается.
Плац молчал; казалось, он что-то обдумывал или выжидал. Потом с упрямым видом откинулся назад:
— Я не позволю. Это поклеп. Твое положение тоже не из блестящих. Как и всегда. Не лезь в мои дела. Парень поджег дом, это точно. Такие говнюки сами не знают, куда их занесет через минуту. Ты ведь сам его арестовал…
«Если и он сейчас вспомнит про самокат, я за себя не ручаюсь…» — подумал Тойер.
— Остальное доделал я. Люди снова могут спать спокойней. Ведь все в порядке. На допросах присутствовал один из моих коллег. Он может подтвердить, что все было в рамках закона.
— У тебя всегда находился кто-то, одобрявший твои действия. Тоже какой-нибудь мордоворот с большими кулаками. Таких можно найти в любом отделении полиции…
— Скажи, а у тебя при виде такого засранца никогда не чесались кулаки?