Хлеб: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы были тогда первыми, и очередь, спасаясь от костылей нескольких инвалидов, не только прижала нас к решетке, но и немного походила по Юрке и по мне. Когда мы очнулись, около нас лежали наши карточки, прижатые поджаристыми буханками хлеба. Потерять карточки — это была большая беда. Это значило потерять на целый месяц право на хлеб.

Был еще один «наш» магазин — у швейной фабрики, рядом с аптекой. Туда мы бежали, когда в ларьке хлеб кончался.

Это был каменный, фундаментальный магазин. Но и у него было свое неудобство: высоченное цементное крыльцо со многими ступеньками.

И частенько, когда мы пытались добыть хлеб, минуя законный порядок, приходилось пересчитывать эти твердые ступеньки.

Очереди у магазинов… Не знаю, снимали ли их кинооператоры. Знак своего времени, одна из его примет, — были они частью нашей жизни. Такие очереди только извне кажутся «механическими». На самом деле они были живые и жили по своим неписаным законам. Женщины, собираясь вместе, говорили. Они перемалывали все, что попадало им на язык. Это был их законный отдых.

Дядьки же, мужчины, редко выстаивали в очереди, по причине занятости на работе. Но если выпадало им здесь быть, то вели они себя солидно: не торопясь разговаривали о политике, о видах на урожай, иногда читали газету — одну на всех, собираясь серой молчаливой группой, из которой струились в небо дымки цыгарок, и раздавалось монотонное бормотание о народной власти в странах Европы.

Мы, пацаны, собирались своей компанией на эти долгие сидения то на траве у магазина возле швейной фабрики, то на теплом мягком асфальте у нашего ларька возле базара.

Как я плакал, когда меня заставляли надеть новые, рыжие в клеточку, брюки с молнией на ширинке (отец получил их по офицерскому талону из американских посылок). В тех брюках я ходил, как водолаз — медленно и осторожно, оглядываясь: не дай бог зацепиться или испачкать. Я проклинал те брюки. Сесть в них на траву или асфальт и думать было нечего. Вот такие были у меня парадные «штаны». Но и в привычном нехитром одеянии долго ли высидишь просто так даже на теплом асфальте?

И вот тут большое значение приобрели необыкновенные Петькины способности.

Вечером, за ночь до завтрашней очереди, мы давали Петьке редкую интересную книгу. Он пролистывал ее, «фотографировал» и ложился спать. Назавтра мы, заняв очередь, садились вокруг Петьки, и он начинал свой рассказ о невероятном подвиге Маресьева, или мужественном графе Монте-Кристо, веселом и любимом нами Робин-Гуде, или о лихом и смелом, но все-таки жестоком пирате Фоме Ягненке.

Пересказать всю книжку за один раз Петьке никогда не удавалось, и рассказы его напоминали ночи Шехерезады. Правда, с каждым днем «фотография» книги бледнела все больше и больше. И язык великих писателей несколько изменялся Петькой в соответствии с эмоциональными потребностями его души. Ну, скажем, сцена казни хитрой и вероломной миледи из «Трех мушкетеров» Дюма на третий день пересказа звучала, примерно, так: «…Миледи гэпнулася на табуретку и простерла руки, заклиная это страшное видение. Она залементала у всю глотку: — Шо вам трэба?! — Нам трэба ты, гадюче твое семя! Бо мы хочем тебя судить за твои гадские штуки. И все сказали свои судейские слова, а теперь, значит, Атос, плюнув на свою цигарку, и поспробовав, як сидит шпага у ножнах, он сказал: — Зараз настала моя чэрга… — и Атос задрожал, як дрожить лев, убачивши гадюку. — Я женился на этой, извиняюсь, женщине, когда она была еще шмаркачкой, от! Я дал ей богатство и свое чистое имя, и одной ночью, када мы лягалы спаты, я, мосье, обнаружил, что эта женщина заклеймена! — Ой, лышенько! — сказала тут миледи. — На левом плече у нее было клеймо в виде лилии. Як вам это наравится, браты мои мушкетеры! Га?» Петька часто вытирал пот: работать за Атоса и за миледи было трудно. «— Господа, какого наказания вы требуете этой женщине? — спытав Атос. — Смертной казни! — ответили глухими голосами браты мушкетеры, поспробовав, як шпаги выходят з ножен. Миледи, ця гадюка, испустила отчаянный скаженный крик. Атос поднял руку. — Шарлота Баксон, графиня де Ла Фер, леди Винтер! Наш тэрпэць увирвався зовсим! И бог не желает, и люди больше не могут тебя бачыть. Ты якую-нибудь молитву знаешь? Чытай! Бо сейчас ты умрешь! От! — Шоб вы вси посказылыся, пацюки вы, а не мушкетеры! — крикнула миледи, выставив свое прекрасное плечо с лилией. — Д'Артаньян! Д'Артаньян! — заблагала она. — Вспомни, я ж тэбэ так любила! Молодой мушкетер, тобто Д'Артаньян, встал и шагнул до нее. Но Атос выхватил шпагу: — Еще шаг — и мы будем с тобой дуже биться, брат мой Д'Артаньян. Д'Артаньян остановился, опустив свою буйную голову. — Палач, робы свое дело! — сурово сказал Атос. — Дышло вам всим у глотку! — злостно завэрэщала миледи, которая была красива, як гадюка. Но послышался свист меча и крик жертвы, и обезглавленное тело упало на землю. И слезы блеснули у мушкетера Д'Артаньяна, а под луной белело прекрасное плечо миледи с лилией».

— От! Усе, — глубоко вздохнул Петька. — А дальше будет «20 лет спустя».

В конце этого красочного рассказа, в котором Атос напоминал нам дядю Петю-водопроводчика, а миледи — одну из женщин с нашего базара, раздался радостный вопль расхристанного Лаврухи, который, прижимая к голому животу поджаристый кирпич хлеба, ввалился в наш круг.

— Как?! — спросили все сразу. Было ясно, что Лавруха «сработал» вне очереди, — но как?

— Под… ногами… — выдохнул он, счастливый. Дело в том, пока мы упивались местью этой гадюке миледи, слух о том, что хлеба не хватит, всколыхнул очередь. Лавруха, человек прямой, и в силу возраста больше нашего подверженный зову желудка, плюнул на миледи и, не замеченный нами, нырнул в толпу.

Конечно же, подстегнутые видом «живого» хлеба в руках улыбающегося Лаврухи, бросились мы в слегка уже бурлящую очередь… Но хлеба в этот раз хватило всем. Прижимая к животам свои хлебы, радостные, счастливые, вываливались мы из толпы и — гасли…

Лавруха, поджидавший нас на теплом асфальте, сидел и плакал, горько, безысходно. Маленький и несчастный Лавруха. Я вначале ничего не понял, а Юрка сразу спросил:

— Где хлеб?

Лавруха подтер сопли, не переставая плакать:

— Дань-ка…

Все стало ясно в секунду: Данька с вечным ножом в кармане, блатной Данька… Обычно замостянских он не трогал, а уж таких, как Лавруха, и городской постыдился бы обидеть. И как это Данька решился на неминуемое теперь столкновение с Валькой, старшим братом Лаврухи, тоже не последним человеком на Замостье?

— Пошли домой, Ларик, — Юрка поднял Лавруху с асфальта. Тот замотал головой:

— Нэ пиду… Валька убьет.

Что такое прийти домой без хлеба, мы с Юркой знали… Я об этом не могу вспоминать без стыда, хотя именно это чаще всего вспоминается, когда заходит разговор о хлебе.

Хлеб мы с Юркой нашли тогда аж на Старом городе около деревянной церкви. В тот день в наших магазинах он кончился так быстро, что мы не успели даже попробовать проскочить без очереди… Куда идти? Мнения ребят разделились. Так мы с Юркой попали на Старый город. Стали мы сначала в очередь. Потом какой-то инвалид, помахав костылем и обматюгав всех, безропотно перед ним расступившихся, зашкандыбал по живому узкому коридору к прилавку и вдруг увидел нас с Юркой:

— Идите, хлопчики мои дорогие! Идите, возьмите хлебца! Дай им хлеба! — гаркнул он продавщице, постучав костылем по прилавку. Костыль и прилавок были одного цвета… Обняв нас, он запел: — Мы наш, мы новый мир построим!..

В глазах у него стояли слезы. Был он не очень пьян, но обнимал нас крепко: костыль врезался мне в бок.

Мы получили по «кирпичику» тяжелого, пахучего, теплого хлеба. Пока шли, довольные и веселые, пощипывали хлебушек. А дорога со Старого города неблизкая. Пришли домой — глянули… — а в руках у нас одни корочки. Оставили родителей без хлеба.

Ни слова не сказали родители — ни мои, ни Юркины…

Но Лаврухин Валька не такой. Он не смолчит. Лавруха правильно боялся.