Радуга в небе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Мне хочется пойти искупаться, — послышалось из грозовой тьмы.

— В темноте? — сказала Урсула.

— В темноте приятнее всего. Пойдешь со мной?

— Хорошо бы.

— Это совершенно безопасно. Земля здесь в частном владении. Раздеваться нам лучше в хижине, потому что дождь вот-вот пойдет. Разденемся — и бегом!

Неловко, застенчиво Урсула прошла в хижину и стала снимать с себя одежду. Прикрученная лампа светила тускло, и она оставалась в полумраке. Уинифред раздевалась возле другого стула.

Вскоре неясная обнаженная фигура старшей из девушек подошла к младшей.

— Готова? — спросила учительница.

— Минуточку.

Урсула с трудом выговорила это. Ее приятельница, обнаженная, стояла рядом, близко, и молчала. Урсула была готова.

Они нырнули в темноту, чувствуя, как овевает кожу мягкое вечернее дуновение.

— Я не вижу тропы, — сказала Урсула.

— Вот она, — произнес голос, и зыбкая бледная тень, приблизившись, сжала ее руку. Старшая крепко прижимала младшую к себе, прильнув к ней, пока они спускались вниз, а на берегу она обвила ее руками и поцеловала. Потом, приподняв ее в своих объятиях, она негромко сказала:

— Я отнесу тебя в воду.

Урсула тихо лежала на руках у учительницы, прижавшись лбом к любимой, до безумия любимой груди.

— Сейчас отпущу, — сказала Уинифред.

Но Урсула обвилась всем телом вокруг тела учительницы.

И вскоре на их разгоряченные тела пролился дождь — пугающе неожиданный и сладостный. Они с наслаждением подставляли себя под его струи. Дождь лил на грудь Урсулы, заливал ее руки и ноги. Ей стало холодно, и глубокая бездонная тишина охватила сердце, словно оно вновь окунулось в бездонный мрак.

Жар остыл, ей было зябко, как при пробуждении. Она бросилась в хижину, холодный мертвенный призрак, стремящийся исчезнуть. Хотелось света, присутствия других людей, каких-то внешних и легких связей с ними. А больше всего ей хотелось затеряться в естественном своем окружении.

Она рассталась с учительницей и вернулась домой. Она была рада вновь очутиться на станции, в субботней толпе вечерних пассажиров, сесть в освещенный переполненный вагон. Единственное, что было бы некстати, это встретить знакомых. Она не была расположена к разговору. Она была одинока и безответна.

Вся эта сутолока, мельканье света и людей было лишь внешним ободком, внешней границей огромной внутренней тьмы, бездонной пустоты. Ей хотелось удержаться в этой сутолоке, на этой освещенной стороне границы, потому что в ней самой царила пустота истинного мрака.

На какое-то время ее учительница, мисс Ингер, исчезла, став пустым и темным пространством, а Урсула была вольна тенью бродить в нереальности небытия, забвения. И Урсула была рада недвижной безжизненной радостью, что учительница исчезла, покинула ее.

Однако утром любовь была тут как тут, она пылала и жгла. Урсула вспомнила вчерашний день и захотела продолжения, захотела большего. Ей хотелось быть с учительницей. Всякая разлука с ней виделась отлучением от жизни, утратой ее. Почему не пойти к ней сегодня, сейчас же? Зачем, как потерянная, слоняться по Коссетею, если учительницы в нем нет? Она села и написала ей горячее и полное страсти любовное послание: не смогла удержаться.

Между двумя молодыми женщинами родилась близость. Их жизни внезапно слились в одну, став чем-то нераздельным. Урсула приходила в дом к Уинифред, проводя там часы, которые только и можно было считать жизнью. Уинифред была большой любительницей воды — плаванья, гребли. Она была членом нескольких спортивных клубов. Не один чудесный день провели девушки на реке в легкой лодочке. Уинифред всегда сидела на веслах. Казалось, ей доставляло истинное удовольствие опекать Урсулу, заботиться о ней, делать подарки, наполняя и украшая ее жизнь.

И за эти несколько месяцев дружбы с учительницей Урсула очень развилась, делая быстрые успехи. Уинифред изучала науки. У нее было много умных знакомых. И ей хотелось довести Урсулу до своего уровня.

Они говорили о религии, очищая ее от догм и фальши. В представлении Уинифред религия была гораздо человечнее. Постепенно Урсула осознала, что все известные ей религии — это лишь разные одежды, в которые рядится мечта человеческая. Мечта и была реальностью, а одежда зависела, в общем, от национальных пристрастий либо была продиктована необходимостью. У греков имелся обнаженный Аполлон, у христиан облаченный в белое Христос, у буддистов — их царственный отпрыск, у египтян — их Осирис. Религии были делом местным, вера же была универсальна. Христианство являлось лишь ее ответвлением, частностью. Но до сих пор местно обусловленные религии еще не ассимилировались в единую веру.

В религии явственно звучали две сквозные темы — страха и любви И тема страха в величии своем не уступала теме любви. Христианство использовало распятие, дабы избавиться от страха; «Соверши со мной худшее, чтобы уничтожить во мне страх этого худшего». Но то, что страшит, необязательно есть зло, как то, что любишь, необязательно есть добро. Страх может преобразоваться в преклонение, а преклонение тождественно покорности; любовь же может преобразоваться в триумф, тождественный восторгу.

Они часто говорили и о философии, пытаясь пробиться к сути многих сочинений. В результате ее склонили к мысли о том, что единственным критерием как добра, так и истины служит желание человека. Истина — не запредельна и не надмирна, она сама — производное человеческого ума и ощущения. И бояться на самом деле ничего не надо. Тему страха как основу религии следует оставить в прошлом, отдав ее на откуп древним почитателям силы, поклонявшимся Молоху. В наш век просвещения мы не поклоняемся силе. Она стала прерогативой сферы финансов, где действует тупая наполеоновская гордыня.

Но Урсула тяготела к Молоху. Ее бог не был кротким и смиренным, с Агнцем или Голубем в качестве символа. Он был львом и орлом. Но не потому, что и лев, и орел обладали силой, а потому, что они были горды и неодолимы; они были тем, чем они были, а не покорными рабами пастуха, не питомцами нежной дамы или жертвами на алтарь священнослужителя. Урсуле до смерти наскучили кроткие и покорные агнцы и унылые голуби. Если агнец ляжет вместе со львом, возможно, для агнца это и будет большой честью, но силы льву это не убавит. Самообладание и достоинство львов вызывали у нее восхищение.

Было непонятно, как агнец может любить. Агнцы были созданы лишь для того, чтобы быть любимыми. Они умели только бояться — дрожа, предаваться страху и становиться жертвой; или же предаваться любви, чтобы быть любимыми. В обоих случаях они были смиренны и пассивны. Яростные разрушительные любовники, стремящиеся к моменту наивысшего страха и наибольшего триумфа, когда и страх, и триумф равны, были не из породы агнцев, а также голубей. Она напрягала свои члены подобно львице, подобно необъезженной лошади, и сердце ее терзали неумолимые желания. И пусть ему тысячу раз суждена была гибель, все равно оно было и оставалось сердцем львицы, даже тысячный раз возрождаясь к жизни после очередной гибели, возрождаясь еще более яростным, не ведающим сомнений, сознающим свою непохожесть и отделенность от целостности противоречивой вселенной, от всего, что не есть она.