Расщелина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Толки о том, что, когда родились первые младенцы-мальчики, их называли монстрами и плохо с ними обходились, — именно толки и более ничего.

Басни, исполненные глубокого психологического смысла. На самом же деле верить надо, что первые предки были пола мужского, а если спросят, как же они себя воспроизводили, то следует отвечать, что орлы высиживали их из яиц. Ведь неспроста почтение к этим великим птицам выражают мифы о нашем происхождении. Гораздо легче поверить, что прародителями нашими были орлы, даже олени, чем считать первое население полностью женским, а мужчин — лишь позднейшим достижением природы. Ведь мужчины украшены сосками, которые когда-то для чего-то использовались. Они могли рожать через пупок. Существуют и иные возможности, более вероятные, чем смехотворная теория о первенстве женщин. То, что мужчины лишь добавление к роду человеческому, — вздорная басня, ибо очевидно, что они самой природой задуманы как венец ее творения и первые во всем».

Этот фрагмент, без сомнения, принадлежит к мужскому варианту истории и относится к более позднему времени.

Постоянная тема всех хроник после Шума — сознание грядущей угрозы, неизбежной суровой опасности и, вследствие этого, постоянная озабоченность судьбой детей.

Времена, когда мальчики могли опасаться нападения женщин, давным-давно канули в прошлое. Теперь, если рождался маленький монстр, не было необходимости поскорей доставлять его в долину для выращивания и воспитания. Многие века назад, в самом начале истории, мальчики доказали, что они умеют присматривать за новорожденными — они научили олених кормить младенцев. Поэтому младших поручали присмотру мальчиков постарше. Они также часто присматривали и за маленькими девочками, которые просили своих матерей, прибывших в долину для спаривания, оставить их в этом живописном месте. Впрочем, некоторые предпочитали жить у моря. Но и у моря, и в долине дети, как девочки, так и мальчики, оставались желанными, любимыми и тщательно охраняемыми существами.

Женщины давно потеряли способность к оплодотворению родильным ветром или родильной волною, теперь для них остался лишь один путь к зачатию: через контакт с мужчиной. Это не сразу осознали как мужчины, так и женщины. Возможно, эта истина многими усваивалась болезненно. Не всем женщинам хотелось зависеть от монстров. Означает ли, что они поняли, каким образом плод оказывается в животе женщины? Так ли уж неожиданна оказалась смена концепции зачатия от ветров и приливов на концепцию взаимодействия полов? Конечно, потеря способности самостоятельно забеременеть — серьезный удар, чреватый утратой веры в себя, удар мучительный. Я склонен верить, что мужчины и женщины узнали новую истину одновременно или почти одновременно и не постепенно, а сразу, как бы в виде озарения. Ведь с самого начала ведения хроник обеими сторонами периодически в сознание обитателей берега и долины впрыскивались новые истины. Природа вела свое хозяйство, и вдруг один, два или более индивидов оказывались иными, по-иному мыслили, повиновались новым импульсам, новым не только для них. То же самое, как мне кажется, относится и к постижению того факта, что уродливые (так, во всяком случае, безоговорочно считали вначале) образования на теле мужчин — не что иное, как инструмент воспроизводства, необходимый для того, чтобы вызвать к жизни в теле женщины ребенка. И эта истина внезапно засветилась перед всеми.

Наряду с постоянным беспокойством и жалобами на малочисленность детей, на их беззащитность, как в женских хрониках, так и в наших, мужских в адрес женщин выдвигаются обвинения в сварливости и вздорности. Женщины постоянно придирались к мужчинам, что вызывало недовольство не только у мужчин, но и у женщин-наблюдательниц. Женщины попали в полную зависимость от мужчин, и это им не могло нравиться.

Наряду с новыми тенденциями продолжали действовать и старые, которые мы назовем «предшумовыми».

Все дети рождались в пещерах над морем, играли в волнах под наблюдением взрослых, в безопасности. Большинство женщин проживало в пещерах, им долина, как правило, не нравилась. Большинство мужчин оставалось в долине. Между пещерами и долиной постоянно сновал народ. Женщины отправлялись в долину, когда приспевал срок, мужчины приходили в пещеры и оставались погостить. Новорожденных мальчиков не отправляли в долину, они оставались с девочками. Скопление детей в пещерах выглядело совершенно иначе, чем в прежние времена: более ярко, оживленно, весело. И, конечно, более суматошно. Подросшие дети, мальчики и девочки, часто навещали долину. Место это изобиловало мелкими чудесами, притягательными для живого детского сознания.

Женщинам не нравилось, что дети посещали долину — еще один источник постоянных жалоб. Их пугала быстрая глубокая река, оправившаяся после Шума. Они видели в водах этого потока бесспорный риск, опасность для жизни потомства. Отстроенные шалаши, сараи и навесы блистали таким же беспорядком, как и прежде. Детям это только нравилось, но матери всеми силами, используя различные уловки, старались не отпустить своих отпрысков за гору, к отцам. Скоро это, однако, изменилось, ибо утвердился обычай забирать мальчиков с семи лет в долину к мужчинам. Языком, близким к современному, мальчики описывали пещеры, берег, своих матерей — они их называли мягкими и несерьезными. Большая река и ее опасности взывали к их мужскому началу, считались необходимыми для правильного развития. Если один-другой ребенок все-таки погибал, то отцы расценивали это как неизбежную дань природе.

События этого лета заставляют меня возобновить комментарии.

Хочу предпослать тому, что я хочу сказать, маленькое напоминание. Спартанцы отнимали мальчиков у матерей в семь лет.

Однажды летом я, забрав Тита, отправился в поместье, не ожидая увидеться с Юлией и Лидией до ранней осени. Но Юлия прислала гонца с сообщением, что ее пригласили на свадьбу в соседнее имение и что она посетит нас. Жених Децимус долгое время был любовником Юлии. Партию он себе устроил просто блестящую: невеста происходила из семьи богатой и знатной. Децимус выслал за Юлией повозку, и однажды к вечеру мы увидели эту повозку, обвитую лентами и гирляндами. Возница доставил Юлию и Лидию. Обе они вышли, и я направился поприветствовать жену и дочь. Тит тоже заметил их прибытие и выбежал во двор, но вдруг резко остановился и нахмурился. Конечно, в глаза ему светило солнце, но хмурился Тит не из-за этого. Юлия и Лидия выглядели великолепно, прекрасно дополняя друг друга. На Юлии платье было розовое, на Лидии — нежного розовато-лилового оттенка. Юлия сама придумала наряд для дочери. Прекрасно, да просто великолепно смотрелись они, каждая по отдельности и обе вместе. Юлия заметила симпатичного парня, глазевшего на нее, но не сразу узнала сына, которого не видела около года, если не больше. Первым побуждением ее было улыбнуться, пококетничать с Титом. Однако увидев его реакцию, позу, она тут же осеклась. Нахмуренный Тит полуотвернулся, спрятал руки за спину, он сделал движение в сторону, желая удалиться.

Сестра его улыбалась, стоя рядом с матерью.

— Глянь-ка на меня. Нет, ты только глянь! Не узнал?

Брат и сестра раньше всегда дружили, но затем Лидия как будто вступила в некое древнее сообщество, приобрела сексуальный опыт и вообразила себя знатоком мужского пола и всей жизни. В улыбке ее не было и намека на прошлые дружеские чувства. Улыбка означала, что она теперь взрослая и все вокруг должны признать это. Есть ли на свете пропасть шире, чем между тринадцатилетним братом и пятнадцатилетней сестрой, уже потерявшей девственность? По лицу Тита можно было понять, что улыбки матери и сестры для него хуже отравленных стрел. Он как будто окаменел.

Юлия тоже замерла. Этот симпатичный парень — ее сын. И она не знала, как себя с ним вести. Наконец она шагнула к нему, подняла руку и взъерошила ему волосы. На ее холеной руке сверкнули перстни моей матери и моей покойной жены. Тит отпрянул на шаг, гневно — обвиняюще? — сверкнул глазами. Как минимум, сын отвергал ее глупый жест. Мне показалось, что я ее ощущения понял. Так же я и сам раскаивался когда-то. Перед Юлией стоял ее сын, которого она упустила по собственной небрежности, которого она совсем не знала. Она, разумеется, в этом не призналась, но я увидел в глазах жены сожаление и раскаяние. И слезы. Тем временем лошадь, впряженная в повозку, беспокойно топталась и мотала головой. Я махнул рукой вознице, чтобы тот отпустил слишком туго натянутые вожжи, и увидел, что Юлия тоже заметила стесненность лошади, и на нее это, похоже, тоже подействовало. Она ощущала стыд, раскаяние, красивая женщина, застывшая на солнцепеке. Раб держал над ней зонтик, но удобно выбрать место из-за повозки не смог, и солнце задевало щеку Юлии.

Я всегда утверждал, что у моей молодой супруги добрая душа, что она хорошая женщина.

Понимаю, что ее теперешние друзья подняли бы меня на смех, напомнили бы, как она вопит и прыгает на гладиаторских боях, требуя больше крови, наслаждаясь предсмертными судорогами животных, агонией гладиаторов. Но в тот вечер я видел ее искреннее сочувствие лошади, которой из-за нее было неудобно стоять.

И Юлия вдруг показалась мне столь ранимой, беспомощной, что я невольно сделал то, что собирался сделать наедине.

Я полагал, что ей вообще не следовало бы присутствовать на той свадьбе, особенно учитывая, что новобрачный прислал за ней столь изящную повозку. Конечно же, Юлия затмит всех женщин на предстоящем торжестве. Я шагнул к ней, обнял ее обеими руками и прошептал в ухо, едва высовывающееся из-под какого-то монструозного продукта искусства римских парикмахеров:

— Будь осторожнее, моя маленькая куропатка.

Лидия услышала эти слова. Не думаю, что наши дети хоть раз видели проявления нежности между родителями. Юлия, бдительно оберегая прическу, несколько размякла в моих объятиях (должен заметить, скорее как дочь, чем как жена) и прошептала в ответ:

— Спасибо, дорогой, спасибо.

Глаза Лидии вдруг сверкнули ревностью, древним чувством, ревностью к матери. Она даже невольно вытянула руку, чтобы оттолкнуть мать от меня, но тут же опустила ее. Глядел на нас и Тит. Если бы мы остались наедине, я продолжил бы таким образом: «Общеизвестно, Юлия, что новая жена всегда мстит своей предшественнице и часто даже пытается ее убить». Но я видел, что Юлия и так призадумалась. Она высвободилась из моих объятий, расправила локоны.

(Замечу мимоходом, что молодая жена Децимуса, Лавония, умерла в родах следующей весной.)

По розовым щекам Юлии покатились слезы, она вернулась в повозку, а Лидия, чувствуя, что еще не полностью себя проявила, подошла, чтобы обнять меня. Это объятие вовсе не было лицемерным, мы всегда с ней дружили, с моей крошкой Лидией. Но крошки Лидии уже не было на свете. Объятия мне раскрыла молодая, красивая женщина, на мгновение вспомнившая, что была когда-то ребенком. После этого, ощущая себя уже намного повзрослевшей, как бы уже подростком, она направилась к брату, глядя на него дружески, без всякого кокетства или притворства. Но Тит отвернулся. Оскорбленная Лидия вскинула голову и готова была вспылить, однако справилась с собой и тоже нырнула в повозку, повлекшую двух женщин к соседскому поместью. Расстояние до него не слишком велико, и, по-моему, его приятней покрыть пешком, не отбивая бока на ухабах.

Я глядел вслед повозке, глядел в чудесное летнее небо, в котором носились всевозможные птицы, от всегда далеких орлов до воробьев, возбужденно чирикавших в придорожных кустах.

Тит в сторону женщин даже не повернулся. Он прыгнул раз, другой — и понесся в направлении обожженных солнцем полей. Таким я и запомнил это лето. Бегущий парень — в полете, в движении, сам по себе или в компании детей пастухов и домашних рабов. Они вместе проводили время в играх, но то, что я наблюдал, не было игрой.

Домашние рабыни, знавшие Тита всю его жизнь, испытывали к мальчику материнские чувства. Они видели сцену у повозки. Они прекрасно поняли ее значение. Рабы и слуги видят и понимают намного больше, чем нам кажется. Они старались возместить то, чего Тит лишился из-за поведения своей матери. Но парень не нуждался в ласке. Он взбирался на крутые уступы к орлиным гнездам, бегал наперегонки с другими ребятами, карабкался на верхушки высоких деревьев — у меня аж сердце замирало, когда я это видел. Он упражнялся и соревновался в акробатике, крутил сальто. Казалось, Тит хочет убежать от чего-то, возможно, от самого себя. Мне вспомнилось, как слуги, которых послали однажды на болото, вернулись в туче комаров. Они прыгали, шлепали себя по головам и рукам, пытаясь спастись от надоедливой кровососущей дряни. Можно было подумать, что Тит старался вырваться из невидимого облака чего-то похожего.