— Вряд ли. Когда человек видит, он ничему не придает особого значения. Нет ничего, что было бы для него важнее всего остального. Если бы тибетцы видели, они так бы и написали: ничто не остается прежним. Когда мы видим, ничто не остается таким, каким было.
— Но быть может, люди видят по-разному?
— Конечно. Все равно это не значит, что жизнь важнее всего остального.
— Дон Хуан, тибетцы считают, что смерть похожа на жизнь. А как по-твоему?
— По-моему, смерть вообще ни на что не похожа. Возможно, тибетцы толкуют не о смерти, а о чем-то другом.
— О чем?
Тебе лучше знать — я ведь читать не умею.
Я хотел возразить, но он вдруг сказал:
— А может, они и вправду видят и поняли, что видеть нет никакого смысла. Потому и нагородили всю эту чепуху, что им все равно. В таком случае то, что они написали, — не такая уж чепуха.
— Меня интересует не то, что хотели сказать тибетцы, — возразил я, — а то, что скажешь ты. Что ты думаешь о смерти?
Дон Хуан комически выпучил глаза и высоко поднял брови.
— Смерть, — проговорил он, — это. вихрь. Смерть — это лицо гуахо, белое облако над горизонтом, шепот Мескалито в твоих ушах. Смерть — это беззубая пасть стража, Хенаро, стоящий на голове, Карлос со своим блокнотом. Смерть — это ничто. Ничто! Она здесь — и ее нет.
Старик рассмеялся. Его смех напоминал песню — в нем был какой-то завораживающий ритм.
— Думаешь, я несу чушь? — спросил дон Хуан. — Я не способен объяснить, на что похожа смерть. Но могу рассказать кое-что о твоей собственной смерти. По крайней мере о том, на что она будет похожа.
Это предложение меня испугало, и я возразил, что меня интересует его мнение о смерти вообще, а не об обстоятельствах чьей-то смерти, пусть даже моей собственной.
— О смерти вообще я говорить не умею, — заявил дон Хуан. — Ты захотел услышать о смерти? Пожалуйста! Почему бы не поговорить о твоей смерти?
Я признался, что для такого разговора у меня слабоваты нервы. Я готов поговорить о смерти вообще, как когда-то дон Хуан рассказывал о смерти своего сына Эулалио. Тогда он сказал, что жизнь и смерть соединяются в неком инеистом тумане.
— Я хотел сказать, что жизнь, заключенная в моем сыне, в момент смерти раскрылась. Я не имел в виду смерть вообще, я говорил о смерти моего сына. В смерти, какой бы она ни была, его жизнь раскрылась.
Я снова попытался отклонить разговор от частностей — и рассказал дону Хуану, что читал о людях, которых удалось оживить вскоре после их смерти. Все они утверждали, что ничего не помнят, что в памяти у них провал.
— Так оно и есть, — сказал дон Хуан. — У смерти две ступени, и первая из них — провал в памяти. На этой ступени сознание отключается: она напоминает начало действия Мескалито, когда человек испытывает легкость и счастье и все кажется ему простым и ясным. Но вскоре это состояние проходит, и человек попадает в мир, где царят жестокость и насилие. Вторая ступень — настоящая встреча с Мескалито. Смерть сродни ей. На первой ступени отключается сознание, на второй происходит встреча со смертью, когда человек, придя в себя после беспамятства, обнаруживает, что он — тот же, кем был. В это мгновение смерть с яростью бросается на него и не отступает до тех пор, пока не распылит его жизнь в ничто.
— Почему ты уверен, что говоришь именно о смерти?
— У меня есть гуахо. Дымок показал мне, какой будет моя смерть. Вот почему я могу говорить не о смерти вообще, а о чьей-то смерти.
От его слов мне стало не по себе. Я испугался, что сейчас дон Хуан примется в подробностях описывать мою смерть и расскажет, где и когда я умру. Мысль о том, что я могу это узнать, повергла меня в отчаяние и одновременно возбудила любопытство. Конечно, я мог бы попросить дона Хуана рассказать о его собственной смерти, но эта просьба показалась мне слишком жестокой. У меня был такой растерянный вид, что дон Хуан расхохотался.
— Ну так как, хочешь узнать о своей смерти или нет? — спросил он с лукавой миной.
— Ладно, говори, — сказал я дрогнувшим голосом.
Дон Хуан скорчился в приступе смеха; ухватившись за живот, он завалился на спину и стал меня передразнивать: «Л-ладно, г-г-говори!» Затем сел, как истукан, и с притворной суровостью произнес:
— Вторая ступень твоей смерти будет такой...
Он уставился на меня, высоко подняв брови. Я засмеялся, поняв, что своим шутовством дон Хуан снимает лишний драматизм.
— Ты много ездишь, — продолжал он, — и после смерти окажешься за рулем. У тебя не будет даже времени понять, что с тобой случилось. Ты сидишь в машине, как бывало тысячи раз, и вдруг замечаешь впереди что-то странное. Приглядевшись, видишь, что это то ли облако, то ли светящийся вихрь, то ли чье-то лицо... Облако постепенно удаляется и превращается в светлую точку, потом возвращается, набирает скорость и в мгновение ока пробивает ветровое стекло. Но ты силен. Чтобы добить тебя, смерти придется разогнаться еще раз.
Тем временем ты, возможно, поймешь, где ты и что с тобой. Вот смерть превратилась в точку на горизонте и снова разгоняется, чтобы добраться до тебя. Она врывается, проникает в тебя, и ты узнаешь: смерть — это лицо гуахо, мои слова, твои записи. И одновременно смерть — ничто. Она ничто, точка, затерявшаяся на страницах твоего блокнота. Но она ворвется в тебя с неодолимой силой и сначала расплющит тебя, а потом распылит над землей, в небе, за его пределами; она превратит тебя в инеистый туман, разлетающийся, исчезающий...