— А что я должен был сделать? — спросил я. Он ответил не сразу, а только пошевелил губами.
— Ты вел себя как надо, — сказал он. — Сегодня ты узнал, как брухо передвигается с помощью воды.
— А я видел?
Старик посмотрел на меня с выражением крайнего удивления, закатил глаза и ответил, что мне придется еще не раз путешествовать в зеленом тумане, прежде чем я сам отвечу на этот вопрос. Он незаметно переменил тему разговора и сообщил, что я не научился еще передвигаться с помощью воды, а только узнал, что брухо способен это делать.
— Двигался ты быстро, — добавил он, — словно это тебе не впервой. Я едва поспевал за тобой.
Я попросил объяснить, что со мной происходило с самого начала. Дон Хуан рассмеялся и медленно покачал головой, как бы удивляясь.
— Во всем ты ищешь начало, — сказал он. — Никакого начала нет, оно — только в твоих мыслях.
— Я считаю началом тот момент, когда я сел у воды и стал курить, — сказал я.
— А до этого, — возразил дон Хуан, — я уже знал, что делать с тобой. А этим действиям предшествовали другие. Так что лучше не думай о начале.
— Тогда расскажи, что произошло после того, как я сел у воды.
— Ты ведь сам уже все рассказал! — со смехом ответил дон Хуан.
— В моих действиях было что-нибудь важное?
Он пожал плечами.
— Ты послушно следовал моим указаниям — и потому легко входил в туман и выходил из него. Слушал мой голос и возвращался на поверхность всякий раз, когда я звал. Остальное — просто. Ты позволил туману унести себя, словно знал, как это делается. Когда ты удалился, я позвал тебя и попросил поглядеть на берег, чтобы ты увидел, как далеко тебя занесло. Потом я вернул тебя назад.
— Ты хочешь сказать, что я в самом деле путешествовал?
— Конечно, и притом очень далеко.
— Куда?
— Ты не поверишь.
Я попытался уломать его, но дон Хуан оборвал разговор, сказав, что должен уйти. Я попросил хотя бы намекнуть о расстоянии.
— Не люблю, когда меня держат впотьмах, — сказал я.
— Ты сам себя держишь, — возразил он. — Подумай как следует о стене, которую видел. Посиди спокойно и припомни каждый ее кусочек, тогда, возможно, поймешь, где побывал. Скажу только одно: ты был далеко и вернуть тебя оказалось нелегко. Не окажись меня поблизости, ты вряд ли вернулся бы; остался бы от тебя только труп в канаве... А может быть, вернулся бы самостоятельно, кто знает. Судя по тому, с каким трудом я тебя вернул, ты, должно быть, был...
Он сделал долгую паузу.
— Сам я добираюсь обычно до Центральной Мексики. Не знаю, где побывал ты, — возможно, в Лос-Анджелесе, а может, и в Бразилии.
Дон Хуан вернулся лишь на следующий вечер. За это время я успел записать все, что сумел вспомнить. Мне пришло в голову пройтись вверх и вниз по течению канавы и поискать что-нибудь похожее на бетонную стену. Я заподозрил, что дон Хуан провел меня в сомнамбулическом состоянии вдоль канавы и указал на какую-нибудь стену поблизости. Прикинув время с момента, когда я увидел туман, до момента, когда выскочил из канавы, я пришел к выводу, что вряд ли прошел больше четырех километров. Я обследовал берега канавы на пять километров вверх и вниз, тщательно выискивая что-либо похожее на стену. Увы, это была самая обычная канава для орошения, шириной в полтора метра. Мне не удалось отыскать ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало бетонную стену.
Когда вернулся дон Хуан, я начал было читать ему вслух записи, но он не стал слушать, заставил меня сесть и сел сам — лицом ко мне. Взгляд его был устремлен вдаль; казалось, он о чем-то размышляет.
— Теперь ты, вероятно, понимаешь, — сказал он очень серьезным тоном, — насколько все опасно. Вода — не лучше стража, и если не будешь с ней настороже, она тебя проглотит. Вчера это едва не случилось. Но в ловушку попадает только тот, кто сам этого хочет. Твоя слабость в том, что ты слишком легко отдаешься на произвол случая.
Я не понял, о чем говорит дон Хуан, так внезапно обрушился он на меня, и попросил объяснений. Он сказал, что ходил в каньон и «видел» духа родника, и добавил, что я упустил возможность «увидеть» воду.
— Когда? — удивился я.
— Дух — сила, — ответил дон Хуан, — и признает только силу. В его присутствии никакие послабления недопустимы.
— А когда я позволил себе послабление?