Обноженный: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

12 век — не 19. Три сотни гривен — под пуд весом. Это тебе не казначейские билеты, которые нежная девушка-институтка может и в корсажик засунуть. При крупных денежных сделках в «Святой Руси» обязательно присутствует специфический персонаж: грузчик по серебру.

Поэтому со служанкой пришла. И то, что она Агафью не сестрой, как у Достоевского, а рабыней называет — разница эпох. Ежели здесь всякую… батюшкой-дедушкой-дядюшкой сделанную — сестрой называть — так и пороть некого будет!

У Мити Карамазова вынесло мозги. От вдруг привалившей власти над человеком.

Увы вам, я — не Митя. Рассуждать о том, какой я весь из себя злой клоп, мерзкий скорпион и ядовитая фаланга — мне не свойственно. Я это и так про себя знаю. И вообще — все так живут.

Там, где Достоевский видит пример самопожертвования благороднейшей души, я вижу попытку укрывательства казнокрада и покрывания убийцы. А ещё — беззастенчивую эксплуатацию широких народных масс и эгоистическое стремление спасти свой, аномально высокий для здешнего «святорусского социума», личный уровень потребления.

Батя её — вор. Причём самого наипоганейшего типа. Выдавливая из крестьян серебрушки, он использует для этого государственный налоговый пресс, государственную систему управления. Использует иллюзии людей в части патриотизма, преданности государю, их стремление к законности, порядку. К — «жить нормально».

Грубо говоря, люди скидываются на общее дело, на общие нужды. А он «общее» — превращает в своё частное.

На этом ворованном — вырос сей прекрасный, едва ли начавший распускаться бутон. Полный девической невинности и чистоты… Великолепно применяющий обширный набор грубых ругательств. Набитый собственным изначальным, прирождённым, с пелёнок взлелеянным, превосходством над всяким простонародьем, смердством, быдлом… Над народом русским. Воспитанный в сословной спеси: в боярской гордости, «в величии великодушия и благородства». У крестьянок этого гонора нет — им надо работать, им надо кормить детей, крутить эти варварские ручные мельницы… И — платить налоги. Которые потрачены, в том числе, на выращивание вот этого… «тюльпана в юбке».

Эта девица — «кровосос второго порядка». Она — из бенефициариев воровства. Она существует и процветает за счёт своего отца. Который казнокрад и махинатор.

Почему Фёдор Михайлович, при всей своей любви к морализаторству, к возвеличиванию православия и русского народа, весьма нейтрально относится к казнокрадству? Которое и состоит в обворовывании именно русских православных? Не знаю…

Не думаю, что Катерина — непосредственная соучастница сделок папашки, но её существование, образ жизни, внешность, осанка, здоровье, тряпки и украшения… — от краденного.

Теперь, когда возникла опасность, что прежнее безбедное существование прекратиться — она кинулась его спасать. Себя — прежде всего. Ну, и папеньку своего, как неиссякаемый источник всякого «вкусного и сладкого». Включая «выгодную партию» — брак со старым мерзким казначеем, гарантирующий дальнейшее «благородное» существование.

Впереди у Катерины Достоевского по логике и обычаю — нищета и бесчестие, прозябание в приживалках и беспросветная борьба с нуждой. А у здешней Катерины ещё хуже.

В «Святой Руси» по таким делам идёт полная конфискация имущества с продажей в рабство всех «чад и домочадцев». Впереди — рабский ошейник и поротая спина. Очень прямая, стройная, благородная девичья спинка. Поротая плетью. Она перспективу такую, хоть бы и не осознанно, интуитивно — чувствует.

Вот, ухватившись за совершенно глупую мою фразу, навеянную лишь идиотским ассоциативным кретинизмом, она углядела здесь возможность вывернуться. «Прикрыть свою задницу». Стандартным женским способом — своей «передницей». Поработать проституткой. Отдаться за деньги, за очень большие деньги. Хоть — кому, хоть — «клопу злобному», хоть — «скорпиону ядовитому». Лишь бы заплатил.

Шлюха, но с капризами.

Взглянул я на девицу, не соврал мой голос: так конечно, так оно и будет. Меня выгонят в шею, по теперешнему лицу уже судить можно».

Едва минует угроза огласки папашкиного преступления — я стану «нонгратой». Которого, при всяком удобном случае — надо пришибить. А если я мявкну, типа — «ославлю девушку», то посадник, в соответствии со статьями «Русской правды», своей властью так взыщет…

Глава 262

Нет, ребята, врать не буду. Пьеса, может, и похожа, да персонажи иные. Я — не Карамазов.

— Раз пришла — раздевайся.

Она вздёрнулась. Как от удара плетью. Носик ещё выше задрала. Платок потеребила. Страшно ей. А я улыбаюсь. Не, не по волчьи! Я ж её грызть не собираюсь! Так только… дырочку проколупаю. Улыбочку делаем соответствующую. Похотливо-многообещающую.

Вообще-то, мужчины в этой фазе прелюдии всегда очень много чего обещают. Много больше, чем смогут. Взрослые женщины это знают и автоматически делят на два, на четыре, на восемь… Но эта-то — ещё не в курсе.

— Изволь серебро показать.

Храбриться, дурочка. Твёрдость характера демонстрирует. Тебе бы бечь отсюда надо быстренько, а не понты кидать. Я ж ведь не только тельце твоё, на боярских перинах взлелеянное, оттрахаю, но и душу твою, жизни ещё не пробовавшую, отымею.

— Вот.

Я пнул ногой мешок, в который убрал пояс от скотника. Развязал горловину, показал кармашки с гривнами и ногатами.

— Три сотни кунских гривен. Пересчитывать будешь?

Она заворожено смотрела на мешок серебра. У её папашки в обороте в разы больше, но, столько сразу — она не видела.

Нет, ошибся. Дело не в завораживающем зрелище кучи серебра, дело в её надежде избежать необходимости исполнения обещанного. В гибели этой надежды.