Сребропряхи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Историческая правда свидетельствует, что из массы эстонских крестьян вышли будущие герои революции, те, что в девятьсот пятом году взялись за оружие и погибали во имя свободы. Искусство не может пройти мимо этого! Под пеплом тлели угли, вспыхнувшие жарким пламенем. Где они в сценарии? Разве их нет Есть!

И Карл-Ээро Райа ловко вытащил эти угли (вернее, потенциальные угли) из-под пепла. Помимо крестьян корчмарь, кучер и камердинер тоже должны быть углями. Карлу-Ээро и в самом деле требуется много горючего материала, высказал опасение Мадис, но не сгорит ли сценарий от такого количества раздутых угольков? Однако Карл-Ээро твердо стоял на своем.

В конце концов Мадис согласился на корчмаря или кучера. Но не на камердинера.

— Ну скажи ты мне, дорогуша, как я смогу возжечь пламя из какого-то лакея, из какого-то холуя! Я не господь бог, который из ничего сотворил нашу планету и нашего ведущего режиссера.

— Внутреннее превосходство эстонца! — вот что сказал Карл-Ээро Райа.

— А как ты это внутреннее сумеешь показать внешне? Вывернешь действующих лиц наизнанку, что ли? Как рукавицу?

Однако ведущий режиссер проявил терпение и указал на некоторые скрытые возможности, заложенные в сценарии, которые, по его мнению, вполне могут быть реализованы любым мало-мальски знающим дело постановщиком. К примеру, хотя бы сцена издевательства над камердинером, которую товарищ Синиранд, наш сценарист, раскрыл, к сожалению, недостаточно. Синиранд кивнул — хорошая копеечка плюс надежда на хорошие потиражные, — за это можно и должно покивать. (Бедный Румму Юри, добропорядочный, давно почивший мошенник, видишь теперь, какой ты клад!)

— Сцена издевательства?.. Ничего не понимаю, — признался Мадис Картуль и тут же услышал, как эту сцену следует решать.

Небольшое празднество в саду, точнее, разгар праздника в саду. Барские сынки избирают камердинера объектом для насмешек, барышни дразнят его, допытываются, своя у него борода или приклеенная. Одна злая рыженькая барышня говорит, что, насколько ей известно, настоящие камердинеры, камердинеры старой закалки, всегда умели развлечь общество. С садистским наслаждением она уговаривает всех нарядить камердинера шутом. Тот, бедняга, бросает умоляющий взгляд на своих хозяев, но нет, от них помощи не дождаться! И ему ничего не остается, как, стиснув зубы, сносить издевательства. Он глубокомысленно смотрит вдаль, стоически терпит, ощущая в душе, что он выше всего того, на что толкает молодых господ их порочная фантазия.

— Каким образом это показать? — опять кричит Мадис, но Карл-Ээро не дает себя сбить.

Вскоре камердинер оказывается в старом чепце домоправительницы, он весь обвешан дурацкими ленточками и бантиками, вместо веера ему в руку суют сковородку… И, наконец, требуют, чтобы он что-нибудь спел и сплясал.

— Вы полагаете, что он отказывается? — спрашивает ведущий режиссер и многозначительно смотрит на Синиранда. Синиранд понимает, что теперь кивать не следует. — Я и товарищ Синиранд полагаем, что он не отказывается. Он поет. Да, он поет. Он поет эстонскую народную песню, которая одухотвореннее и богаче немецкой лидертафельной безвкусицы. Печальный мудрый мотив разрастается, крепнет, его тема развивается оркестром.

— Я полагаю, здесь можно использовать кантеле, — вставил Синиранд.

— Вполне уместно, — присоединился к нему Карл-Ээро. — Виды сельской местности, хутора, маленький угнетенный народ, полный жизненных сил, на фоне подлинно народной песни… Разве это невозможно? — И Карл-Ээро заверил, что вполне возможно. — Эта сцена чем-то напоминает «Генриха IV» — помните, у Генриха Манна большой праздник после Варфоломеевской ночи; Фейхтвангер тоже любит такие возвышенно драматические ситуации. Понимаете?

— Понимаю, что ты хочешь все отправить в задницу, — буркнул Картуль, невоспитанный человек, таким уж он уродился. — Манн, Фейхтвангер и Синиранд… Мощная троица…

Как ни выходит из себя Мадис Картуль, обвиняя коллегию в вульгарном социологизме, в овладении спецификой ораторского, а не киноискусства, эти угольки он все равно получает на свою голову. Коллегия требует от Синиранда внесения поправок. Синиранд, вежливо поупиравшись, соглашается.

Вот теперь и стоит перед Мадисом эта самая трудная в режиссерском деле задача: не будучи убежденным, убедить других. На столе в номере Мадиса пять пустых пивных бутылок.

— Они же оболтусы, эти барчата, а ты простой честный человек и поешь эстонскую песню. Наверняка это получится, наверняка это выгорит… — уверяет Мадис.

— Ни хрена не выгорит. Разве этакие оболтусы понимают, что я настоящий человек? А ежели они не понимают, на кой ляд я им петь буду? Никакого резона нет.

Яан Сокуметс огорчен и озабочен. Мадис тоже чувствует, что нет в этой песне ни малейшего резона, эта прелестная песенка нужна здесь, как корове седло. Но у Мадиса нет выхода. Он и так обращался со сценарием очень и очень запросто, все имеет границы.

— Чем больше они смеются, тем глупее выглядят, — доказывает он.

— Нет! Я, то есть камердинер, все-таки, выходит, еще глупее. Хоть мало-мальски разумный камердинер петь не станет. Он какую-нибудь штуку отмочит.

— Ну, а если прочитать стишок? Патриотический? — Мадис пытается убедить Яана, но сам понимает, что это еще большая чушь. Что же, черт возьми, делать?!

— Не, я это играть не стану… Может, какой ученый артист и сумеет… Это липа… — Мадис видит, что Сокуметс ему от души сочувствует. — Давай выкинем это место вовсе, — предлагает Яан.

— Нельзя.

— Тогда твое дело труба, — говорит Яан и думает: гляди-ка, еще и поглавнее этого человека есть люди. Он на нас орет, а есть такие, кто опять же на него, да еще и такие, кто, в свой черед, на этих крикунов… Так-то оно и идет, да, что воробей ловит мошку, кошка — воробья, а собака кошке трепку задает. Весь свет — как одна большая лестница… Он, Яан, на нижней перекладине, все от него требуют, а он никак не может исполнять. Липа это все, паршивое это дело.

— И силу ты тоже не должен в ход пускать — это ведь по большей части женщины, что над тобой измываются… — рассуждает Мадис сам с собой. — Ты сказал, что отмочил бы какую-нибудь штуку. Какую же?

— Кабы я в самом деле был этим камердинером, тогда небось нашел бы, как вывернуться… — Яан в растерянности. — Слушай, утро вечера мудренее, может, завалимся лучше на боковую…

— А что еще остается… Завтра мы это снимать не будем, но очень скоро придется. Объект у нас отбирают.

Мадис тяжелыми шагами подходит к окну, смотрит на улицу. И видит мужчину в элегантном синем костюме. Кто же это? Черт возьми, Карл-Ээро Райа собственной персоной! Приехал, значит, поглядеть, как я расхлебываю кашу, что он мне заварил.