Каховский шел впереди один, за ним Муравьев-Апостол с Бестужевым-Рюминым, потом Пестель и Рылеев.
Солдаты, что вели осужденных, дрожали. Казалось, это их должны сейчас казнить, а не этих пятерых…
Осужденных вывели на голый пустырь.
— Подождите, братцы, — негромко сказал один из солдат.
Гремя кандалами, они с трудом опустились на траву.
Плыла над Петербургом белая короткая ночь. Их последняя ночь.
Они тихо переговаривались.
— Встать!
Загремели барабаны. Шли медленно, в белых саванах с черными кусками сукна на груди, на которых написаны фамилии, а внизу: «Злодей. Цареубийца».
На Кронверке лихо играл оркестр Павловского полка. Исполняли вальсы, польки, марши…
Священник Мысловский, сопровождавший осужденных, все время беспокойно оглядывался.
— Чего вы ждете? — спросил Рылеев.
— Гонца с помилованием!
Рылеев пожал плечами и сказал:
— Положите мне руку на сердце, батюшка: бьется ли оно сильнее прежнего?
Полицмейстер еще раз громко зачитал приговор.
Обратись к товарищам, Рылеев отчетливо и спокойно пожелал благоденствия России.
Все пятеро поцеловались, поворачиваясь друг к другу так, чтобы пожать связанные руки.
Первым взошел на эшафот Пестель.
Их поставили на скамейку в полуаршине друг от друга.
Палач надел на головы мешки.
— К чему это? — с негодованием спросил Муравьев-Апостол.
Накинув на шеи веревки, палач сошел с помоста.
В ту же минуту дощатый пол задрожал, провалился. Веревки натянулись.
И вдруг трое — Сергей Муравьев-Апостол, Рылеев, Каховский — сорвавшись, упали. Веревки не выдержали тяжести кандалов.
Мешок свалился с лица Рылеева. Он сидел в яме, скорчившись от боли, и гневно крикнул:
— Черт знает что! Повесить в России и то не умеют! Глухой ропот пробежал по толпе, зашептались солдаты:
— Видно, бог не хочет их казни!
— Вешайте скорее! — визгливо крикнул генерал. Оркестр играл стремительный марш.