Столикая, как языческий идол, работа приучила Агапова к рационализации руководящего труда. Без этого он уже давно пустил бы пузыри, запутался в текучке и наворотил кучу глупостей в ценных указаниях. У Максима Максимовича была разработана система, основанная на принципах противопожарной охраны. Папки, лежащие на его столе, были сплошь красного колера, но его густота менялась от важности находящихся бумаг. Начиная от багряного, тревожного, до более спокойного, розового. Багряную папку Максим Максимович открывал каждый день, потому что в ней находились горящие дела. Прочие панки он просматривал через день, раз в неделю, а розовую открывал раз в десять дней.
Сейчас руки Агапова потянулись к багряной папке и извлекли оттуда ходатайство об отводе земельного участка для строительства новых производственных корпусов.
Пальцы набрали знакомое сочетание цифр на телефонном диске, и в трубке не спеша откликнулся голос начальника сектора организации, занимавшегося отводом под застройку дефицитных городских земель.
— Да, ходатайство заместителя министра нами получено, Максим Максимович, — сухо и с достоинством ответил начальник сектора Цыплаков, считавший себя, без сомнения, на голову выше рядового директора завода. — Постараемся вынести на следующее заседание… До этого, естественно, вопрос пройдет депутатскую комиссию… Не вижу оснований для беспокойства… Всего доброго.
Агапов облегченно вздохнул. Кажется, хоть здесь все удачно складывается. Ох и отгрохает он теперь производственные корпуса, выдаст по самым последним достижениям отечественного и мирового зодчества! Чистоту наведет, поставит цветы, всех работающих оденет в халаты.
Если бы Агапов о своих мечтаниях рассказал другу, наверняка бы вспомнил Веретенников любимого барона, отыскавшего в неведомом море сырный остров с молочными реками. Семь молочных рек и две с натуральным пивом. Одна с жигулевским, а вторая с бархатным — выбирай по вкусу, пей — не хочу.
Глава 6. Люди бывают разные
Старуха в желтой кофте с рыхлым, творожистым лицом и пронзительными, бутылочного цвета глазками подошла к двери кабинета Готовцева и внимательно прочитала трафаретку, извещающую о служебном положении депутата. Недовольно поджав губы, возвратилась на место и уселась на стул с такой основательностью, с какой усаживаются на вокзале транзитные пассажиры.
— Худой нам попался депутат, — помолчав, сказала она, обращаясь к соседям по очереди.
— Почему худой? — обеспокоенно встрепенулся парень в тесных джинсах. — Мне говорили, что он внимательный.
— Внимательность в карман не положишь… Потому худой, что бумажками занимается, а другим не может распорядиться… Моей сродственнице повезло. У нее в депутатах ходит торговое начальство. Она у него уже ковер выпросила, а теперь своей Зинке хлопочет дубленку.
— Как же так? — заинтересованно спросила худощавая женщина в соломенной шляпе, фасон которой относился к весьма давнему времени. — Причем тут дубленка? Разве депутаты дубленками распоряжаются?
— Я же вам толкую, что у Арсентьевны в депутатах торговый начальник. Вот она и ходит к нему. Не запретишь ведь избирателю ходить к депутату. Здоровье у Арсентьевны хорошее, и время ей тоже позволяет, потому как на пенсии. Делать, говорит, мне нечего. Чем, говорит, во дворе попусту язык трепать, я, говорит, лишний раз посижу в очереди у депутата. Новости послушаю в сама поговорю. За ковром она шесть раз ходила, а за дубленкой, говорит, сколь потребуется, столько и будет ходить. Сперва, конечно, депутат отказывает, но Арсентьевна права свои понимает. Так допечет, что депутат со своей жены дубленку снимет и ей отдаст. А что? Грубить он избирательнице права не имеет, в приеме тоже не может отказать. Разве ему охота, чтобы люди жалобы писали? Куда ему деться?
— Некуда, — веско подтвердил розоволикий ухоженный старик с массивной резной тростью, смахивающей на папуасскую боевую дубинку, и с пухлым истертым портфелем. — Свои права надо знать. Раз ты депутат-слуга народа, так и служи.
— Верные слова, — согласилась старуха в желтой кофте. — Мне, к примеру, полагается за погибшего сына отдельная квартира, а в райсовете уже четвертый раз отказывают.
— Нет, бабуся, такого закона, — вступил в разговор парень в джинсах. — Не за квартиру же ваш сын погиб на фронте… Как же можно на такой памяти спекулировать?
— Ишь, какие ты слова знаешь! Рано ты им выучился. А я говорю, что есть такой закон. Мне сосед сказывал, а он знающий, который год уже возит начальников на черной «Волге». Есть такое постановление, только его не объявляют, потому что отдельных квартир не хватает. Ты, говорит, соседка, на горло наступай, и тогда райсовет никуда не увильнет.
— Но разве можно верить подобным глупостям? — искренне удивилась женщина в соломенной шляпке.
— Сами небось тоже явились квартирку добывать? — ехидно осведомился старик с портфелем.
— Вот и не квартиру. У меня, хотите знать, очень хорошая комната. Восемнадцать метров с балконом. В малонаселенной квартире.
— Чего же тебя на прием принесло?
— У меня доберман-пинчер… Имеет пять медалей, а жэковские работники прогоняют его со двора, не позволяют прогуливать. Грозят, что на меня наложат штраф. Это же невозможно! Живем в свободном государстве, а во дворе, куда ни повернись, только и видишь объявления. Кошкам, видите ли, гулять не возбраняется, голуби могут, извините, гадить на балконы и карнизы, воробьи в конце концов…
— На слонов тоже запрета ЖЭКи не накладывают, — насмешливо откликнулся парень в джинсах.
— А вы не иронизируйте, молодой человек. Хотела бы я посмотреть, как бы вы иронизировали, оставь вас без туалета. Собака — это живое существо, друг человека… Пять медалей…
— Кобелек, извиняюсь, или сучка?
— Сучка, — вместо владелицы добермана-пинчера ответила старуха в желтой кофте. — Навроде хозяйки. Я уже давно приметила, что городские собак себе в полную масть подбирают… Ишь, как расфуфырилась! Пришла для пса туалет просить. У меня сын на войне погибший…
— Позвольте! — пронзительно, до дрожи в голосе возмутилась владелица добермана-пинчера. — Это…
— Не позволю! — сырым басом перебила старуха. — На улице надо собаку держать. На цепи. Чтобы она добро берегла и на чужих лаяла…
Содержательная и многообещающая дискуссия, начавшая разгораться как костер, куда со всех сторон плещут керосинцем, была прервана депутатом Готовцевым, приглашающе раскрывшим дверь кабинета.
Великий поэт сказал, что человек неисчерпаем, как мир. С каждым новым приемом избирателей Андрей Алексеевич убеждался в глубокой истинности этого изречения. На депутатские приемы приходила сама жизнь, многоликая, живая, противоречивая, скромная и требующая, стеснительная и нахальная, бестолково горячащаяся и затаенно, расчетливо ласковая. Валила и напрямую, и с хитрым, умело спрятанным, корыстолюбивым расчетом. Плакалась и стучала по столу кулаками. Хотела получить, но, бывало, и хотела отдать. Как тот старый, в густой седине с неистребимо заветренной кожей пенсионер, бывший штурман дальнего плавания, пожелавший передать Дворцу пионеров коллекцию диковинных раковин, собранных тремя поколениями моряков дальних плаваний. К удивлению Готовцева, отдать оказалось тоже не просто, и ему вместе с моряком пришлось прошибать невежество чинуши, вознамерившегося раздать коллекцию по зоологическим кабинетам городских школ.