Африканский рай: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Полосатое «одеяние» зебр долгое время оставалось загадкой для ученых: его яркость противоречила распространенной теории мимикрии. Окраска зебры — самое необычное из цветовых сочетаний.

Известно, что животные с маскировочной окраской при появлении врага замирают. Зебры же, наоборот, обращаются в бегство при малейших признаках опасности. Надо полагать, что это не случайно: когда зебры бегут, очертания их силуэтов благодаря полосатым шкурам стираются, и бегущее стадо совершенно сливается с горизонтом. Я имел случай наблюдать это любопытное явление. Стадо зебр как бы растворилось в дрожащем мареве жаркого африканского дня, стало совсем незаметным. Насколько целесообразна полосатая расцветка, создающая этот оптический обман, хорошо знают все, кто производил с самолета перепись четвероногого населения Серенгети. Те, кто подсчитывал зебр, жаловались на трудность и утомительность этого занятия.

Рядом с гну или другой антилопой зебра производит впечатление довольно крупного животного. Она кажется гораздо округлее и толще обыкновенной лошади. Однако это ложное впечатление, секрет которого давно разгадали женщины: кто из них не знает, что платья с поперечными полосами полнят. Но дело не только в этом. Тучность зебр объясняется еще и тем, что у них жир откладывается между кожей и мышцами, как у животных холодного климата, а не в брюшной полости, вокруг внутренностей, как у африканских антилоп. Теоретически подкожный слой жира должен затруднять охлаждение организма, но зебры, по-видимому, чувствуют себя отлично под африканским солнцем, и палящим полуденным лучам редко удается загнать их в тень акаций. Зоолог С. А. Спайнейдж предполагает, что полосы на шкуре зебры выполняют также функцию регулятора температуры тела. Интересно, что шкура зебр Греви, которые водятся в самых жарких и сухих степях Африки, украшена более узкими полосами, образующими несколько иной рисунок.

Забавная ливрея, сочетающая столько полезных функций, и комичная неуклюжесть африканских лошадок сделали их любимцами детей всего мира. Их шкура дала повод для возникновения еще одной расовой проблемы. Африканцы утверждают, что зебра — черное животное с белыми полосами, а европейцы считают ее белым животным с черными полосами. Как во многих других дискуссиях по расовым вопросам, европейцы чувствуют себя в этом споре на высоте: они начали заниматься зоологией раньше африканцев и открыли дикую лошадь с полосами на конечностях и исчезнувшую разновидность южноафриканской зебры квагги с темными полосами на ногах и шее. По мнению зоологов, эти полосы означают первичную фазу «зебрации» и свидетельствуют о том, что именно темные полосы появились на светлом фоне, а не наоборот.

Когда первые европейские колонисты в Африке вскрыли желудки первых убитых зебр, они с ужасом обнаружили массу беловатых паразитов примерно в пять миллиметров длиной. Поселенцы решили, что эти личинки овода могут заразить домашний скот. Заблуждение стоило жизни многим несчастным животным, и пастбища, лишенные своего главного украшения, приобрели унылый вид. Теперь ни для кого не секрет, что гастрофилус и кроссоцефалус не только способствуют перевариванию травы, но и снабжают своих счастливых обладателей дополнительной порцией белков и витаминов.

Во время гона зебры-производители собирают множество самок и ревниво защищают их от молодых самцов. По словам очевидцев, битвы за самок часто кончаются трагически для обоих соперников: воспользовавшись дракой, на них нападают львы.

Зебрята, шкурки которых прочерчены коричневыми полосами, появляются на свет обычно в феврале или марте. Их на каждом шагу подстерегает опасность — гиены, шакалы и другие плотоядные. Таким образом, уже в самом раннем возрасте они подвергаются беспощадному естественному отбору.

Природа живая и мертвая

В Серенгети вы можете удовольствоваться созерцанием грациозных прыжков газелей и быстрого бега гепарда; можете заняться, как это делали раньше зоологи, подробнейшим изучением формы, цвета, веса и размеров антилоп или птиц, каждого вида в отдельности. Но это равносильно изучению состава крови отдельно от всего организма.

Если же вы хотите услышать биение сердца пастбища, измерить его пульс и кровяное давление, то вам не остается ничего другого, как последить за передвижением травоядных и попытаться разгадать тайну уз, связывающих живую плоть и траву; познакомиться, хотя бы поверхностно, с историей этих щедрых земель и обитающих на ней живых существ.

Солнце помимо вашей воли наведет вас на мысль о сложнейших и удивительнейших процессах, которые происходят ежедневно на всей земле, но нигде не проявляются столь ярко и выразительно, как в Серенгети.

Здесь в любое время года ослепительный поток света в течение двенадцати часов заливает саванну. Каждая клетка нежной ткани травы представляет собой маленькую лабораторию, которая приводится в действие солнечной энергией и преобразует воду, минеральные вещества почвы и воздух в живую материю. Глоток за глотком вводят травоядные растительную жизнь в свой организм и перерабатывают в свою собственную жизнь, превращая траву, которая никогда не перестает расти, в тонны и тонны мяса.

Сегодня ночью, пока я торопливо записывал на четвертушках бумаги впечатления дня, до нашей палатки донеслось рычание льва. Я слышал также вой гиены и лай шакалов, как бы напоминавших мне, что цепь жизни в саванне не заканчивается звеном травоядных животных. Семьсот львов Серенгети каждый день собирают положенную им кровавую дань. Так же поступают гепарды, леопарды, мелкие хищники и те, кто питается трупами — пожиратели падали.

И все же никогда плотоядные не были причиной вымирания травоядных. Напротив, на протяжении многих миллионов лет хищники спасали их от голодной смерти, поддерживая в саванне тот количественный уровень животных, который она могла прокормить. Долог и таинствен путь солнечного луча. Сначала при его участии создаются клетки травы. Траву поедают жвачные. Мясом жвачных питаются плотоядные, которые в свою очередь становятся жертвой более сильных хищников. Кости и остальные объедки достаются гиенам и другим пожирателям падали.

Пока я размышляю о правилах страшной игры между охотником и его жертвой, темнота окутывает землю.

Симба рычит на далеких скалистых холмах. Начинается великая охота. Но ничто не изменится в саванне, потому что завтра, как и каждый день, взойдет солнце и займется восстановлением равновесия между живой и мертвой природой.

Жизнь и смерть в саванне

Когда рычание льва, «заставляющее дрожать землю», доносится до комфортабельного бунгало с надежно запертой дверью и металлической сеткой на окне, оно придает всему вокруг волнующий поэтический колорит. Иное дело, если вы ночуете в полевой палатке, поставленной под сенью нескольких акаций в лагере Соронера. Львиный рык особенно теряет свою привлекательность, когда вы вспоминаете, что среди семисот львов Серенгети всегда найдется один голодный хищник, способный отправиться на охоту в парусиновый поселок туристов.

Читатель, знакомый с Африкой по многочисленным книгам, наверное, подумает, что достаточно носильщикам разжечь костер побольше и поддерживать огонь всю ночь напролет, чтобы избежать опасности. На самом же деле пожары в саванне случаются так часто, что хищники привыкли к огню и под его прикрытием даже устраивают засады на антилоп, когда те, обезумев от ужаса, убегают от пожара.

Вам остается, по совету опытных смотрителей и директора заповедника, затянуть получше молнию на палатке и спокойно ждать появления хищника. Этой меры предосторожности вполне достаточно при условии, что вы не произнесете ни слова и не сделаете ни одного резкого движения, даже если услышите, как лев трется боками о растяжки палатки (что ему, по всей видимости, очень нравится). Самое разумное, что вы можете сделать в подобном положении, — это постараться заснуть. Молния вполне себя оправдала. На протяжении десяти лет среди туристов, плотно закрывавших палатки на ночь, не произошло по вине львов ни одного несчастного случая. А вот молодой человек, пренебрегший нехитрыми мерами предосторожности и решивший переночевать с высунутой наружу головой, очевидно, чтобы созерцать несравненное небо Амбосели, поплатился жизнью за легкомыслие.

Припоминаю звездную январскую ночь 1966 года. Гигантский снежный конус Килиманджаро постепенно растворился на фоне темнеющего неба. Нас осталось лишь четверо вокруг затухающего костра: загорелая супружеская чета французов, анималистов-документалистов, профессиональный гид охотников-фотографов и я. Тогда я снимал фильм для испанского телевидения.

Путешествовавший с нами известный кинооператор Хесус Валеро отправился спать сразу же после захода солнца. А я просидел до полуночи, слушая увлекательные рассказы своих бывалых попутчиков. Когда пришел момент расходиться, я хотел было попросить проводника довести меня до палатки, разбитой в самом конце поселка, среди зарослей акации, но потом раздумал.

Стараясь не потерять во тьме тропинку, которая вела к моей палатке, я то и дело натыкался в темноте на острый репейник. По правде говоря, я раскаивался, что рискнул пойти один, и с тоской и завистью вспоминал фигуру Исследователя Африки, какой она мне представлялась в детстве: великан в пробковом шлеме, в обмотках и башмаках, предохраняющих от укусов змеи, с целым арсеналом оружия и, конечно, с электрическим фонарем. Разве не смешно пускаться в путь ночью, в шортах и парусиновых туфлях, без фонаря, то и дело погружаясь по пояс в заросли колючек, в напрасной надежде найти свою палатку, чтобы провести в ней остаток ночи? Не только смешно, но и очень опасно. Век самолетов, вездеходов, научного управления природой заставил нас потерять уважение к африканской ночи.

Такие мысли одолевали меня, когда я, по моим расчетам, был метрах в двадцати от палатки, которую принял за свою. Деревья, рюкзак на столе, вещи, развешанные на основной растяжке палатки, показались мне знакомыми. Но большие камни перед входом убедили меня в том, что я чуть было не ворвался в чужой дом. Будь я твердо уверен, что это палатка французов или проводника, я бы попросил помочь мне сориентироваться. Но вдруг я в такой поздний час подниму с постели незнакомого человека? Можно было бы улечься спать прямо в траве, если б не воспоминание о бедняге-туристе, растерзанном львами как раз в этом заповеднике.

Тут я различил в темноте знакомый штатив киноаппарата Хесуса Валеро и понял, что стою перед своим домом, а камни у входа, один из которых как раз зашевелился, — три больших льва.

Впервые в жизни я испытал ужас. Страх парализовал мои мускулы и в то же время придал удивительную ясность мыслям. Я знал, что мне не следует двигаться и поворачиваться к хищникам спиной, иначе это может пробудить в зверях рефлекс нападения. Вспомнил я также советы специалистов о том, что в таких случаях надо издать громкий крик и сделать прыжок вперед, чтобы испугать хищников, но я ни за что на свете не осмелился бы последовать их наставлениям, да и сами специалисты вряд ли поступили бы так в аналогичных условиях. Я успел даже подумать, что те, кто пишет, что ночью глаза львов блестят, как светляки, в жизни не видели льва в темноте. Затем я с завистью подумал о своем друге Хесусе Валеро, мирно спящем в нескольких метрах от меня под охраной трех львов у входа в палатку, и о своей жалкой доле.

Пока я предавался грустным размышлениям, два других «камня» тоже поднялись, как бы для того, чтобы окончательно рассеять мои сомнения. Зрение у меня внезапно приобрело такую остроту, что я различил силуэты великолепного льва и двух львиц. Одна начала бесшумно обходить меня справа. Лев, видимо разглядывавший меня, повернул голову и направился за своей подругой. Другая львица не двигалась.

Я заподозрил, что это было начало охотничьих маневров. Возможно, лев и львица хотят отрезать мне путь к отступлению, а оставшаяся самка готовится к нападению. Помощь могла прийти лишь со стороны палаток слева от меня, и я осторожно, боком, начал продвигаться по направлению к ним.

«Не двигайтесь, мосье, не двигайтесь!»