Силти нашёл трусливого Морфрэна в личных покоях ясновидца, съёжившимся от страха, когда тот прятался за гордой, прекрасной Орианой и невинным младенцем Тьюри. Даже сам хилый старый Ясновидец Ривалин попытался встать между безумным Силти и трясущимся сыном Айдена. Морфрэн не вышел со Стражами, чтобы оказать сопротивление атаке Ансгара, но наблюдал за событиями с балкона ясновидца. В его глазах сиял блеск эмоционального возбуждения, а его тонкие губы были влажными, словно он пускал слюни. Даже не делая паузы на размышление, Силти прошёл через комнату, отодвинул в сторону ясновидца и ударил своими энергетическими клинками в живот Морфрэна. Явно удовлетворённый тем, что наследник Тейрту был фактически мёртв, Силти резко развернулся и вышел также внезапно, как и вошёл. Однако, то ли по совпадению, то ли так было задумано, Силти не задел ни одного жизненно важного органа, и Морфрэн в течение долгого времени лежал в растекающейся луже собственной крови, прежде чем появились два Стража Ансгара и потащили его вниз в банкетный зал вместе с Орианой и Тьюри, оставляя блестящий след крови на чистом и отполированном полу дворцовых коридоров.
Все трое были повешены над столом. Вокруг их шей затянули красивые шёлковые петли, и вздёрнули одного за другим. Их повесили на высоких люстрах. По одному члену этой маленькой семьи висело на каждой из трёх люстр, которые освещали края и середину стола для почётных гостей. Морфрэн даже не пытался драться. Он уже потерял слишком много крови, и в любом случае никогда не был достаточно сильным, чтобы оказать сопротивление Стражу. Он просто медленно раскачивался на верёвке, накинутой вокруг его шеи, из ран на животе стекала ровная струйка крови, тогда как его лицо становилось всё бледнее и бледнее. Блистательная Ориана также не могла оказать какого-либо сопротивления. Она пристально посмотрела в лицо Силти с самообладанием и достоинством, которые служили отличительным признаком лучших из Нэвир. Когда верёвку привязали и туго затянули вокруг её шеи, перед тем как ноги оторвались от опоры, она с презрением плюнула в лицо Паука Варпа в каплевидной маске.
Маленький Тьюри закричал. Его оставили напоследок, чтобы он мог видеть страдания Морфрэна и Орианы. Они позволили ему кричать и биться, и беспомощно драться. Затем они просто повесили его рядом с другими, позволив ему брыкаться и раскачиваться, пока не иссякли последние силы его детского протеста.
Силти наблюдал за страданиями наследника Тейрту с особым удовольствием, представляя, что это должно было стать и судьбой Найса, и проклинал слабую волю Айдена, который позволил жить этой маленькой мерзости. Помимо политической близорукости, Силти внезапно показалось невероятным, что Айден смог лишить себя такого непередаваемого удовольствия совершить подобное насилие над беспомощно невинными и одновременно такими беспомощно развращёнными наследниками Бедвира. Это было, словно поэма, Силти испытывал отвратительное, нездоровое, сладострастное и ироничное удовольствие, сгущавшееся в его душе, когда осушил ещё один бокал Эдрисиана и пнул Морфрэна по ногам, заставляя того раскачиваться.
Синния и Селиддон обменялись быстрыми взглядами, когда они сидели друг напротив друга за столом, который ломился от яств и напитков. Они едва могли поверить переменам, которые опустошили Сентриум. Они так усердно трудились и так долго защищали удовольствия и привилегии Нэвир, избегая грубой, сверхдисциплинированной силы военных домов, что они никогда даже не думали о возможности, что насилие само по себе могло быть своего рода наслаждением.
В течение долгих лет они держались несколько обособленно от других придворных, балуя себя рафинированными, изысканными и утончёнными удовольствиями Сентриума, настолько глубоко, как того требовали их натуры. Вместе с небольшой группой аналогично мыслящих Нэвир, они жили с врождённой честностью, которую отрицал и отвергал Путь Эльдар Айнио. Они называли себя Иша-ан, искатели истины. В своей грубой и отталкивающей манере Морфрэн был таким же странником на том пути, но никто из них не скорбел о его переходе. Несмотря на их разложение, они всё ещё были Нэвир, и у них ещё были критерии изысканности, которых надо было придерживаться.
Айден был настоящим врагом: дисциплинированным, стойким и в то же время враждебным. Он был внимательным и последовательным противником потворства своим желаниям, чем занимались так называемые Иша-ан. Хотя он восхищался великолепием двора и жаждал его одобрения, Жоган никогда не был в состоянии освободиться от дисциплины своего данир воина. Не зависимо от того, насколько он мог желать уйти с головой в наслаждения искусством или опьянением, сражение оставалось его единственной страстью.
Силти был совсем другим. Словно в нём был искромётный коктейль из дисциплинированной силы и разнузданной страстности. Битва не была для него средством достижения чести или победы, или доказательством собственного достоинства, или даже политическим средством, она означала лишь кровь и экстаз. Она сама по себе была потаканием своим желаниям, как симфония или поэма. Боль не была побочным эффектом удара, скорее это было его целью. Разные виды боли могли объединяться и создавать целые новые неиспытанные доселе наслаждения. Боль других была изысканным блюдом, но и своя боль давала невыразимый восторг. Силти не был ни неповоротливым, ни жаждущим наслаждений болваном, как Морфрэн, ни суровым, угрюмым воином, как Айден. Он был истинным садистом, и осознание этого вызывало трепет возбуждения, который пульсировал в потрясённых Синнии и Селиддоне. Для них внезапно открывался целый новый мир наслаждений, и этот мир так прекрасно подходил к новой, хаотичной и развращённой атмосфере Сентриума, как щупальца вихря варпа снаружи Каэлора, смешанные с потрясённым насилием Флюир-герном.
Связанный, с заткнутым ртом, ясновидец был брошен на пол у ножки стола, позади потрясённой, безмолвной и строгой фигуры пожилой Провидицы Ютран Триптри Парак, чья бледность кожи начинала приобретать зеленоватый оттенок от ужаса происходящего. Он лежал недвижимым, вокруг него растеклась лужа Эдрисиана и впитывалась в его плащ.
Когда она смотрела на него, Синния осознала, что унижение и страдание Сиятельного Ясновидца заставили её душу вспыхнуть от удовольствия. Силти был гением дьявольского разложения. Затем она заметила, что старый Ахирн пытался слизывать с пола вино, и на мгновение задалась вопросом, получал ли он от этого удовольствие.
Глава одиннадцатая. Очищение
Похоронив своего экзарха в текучих объятиях Флюир-герна, Пауки Варпа возвратились к Вратам Ривалина. Их число было не большим — немногим больше, чем две группы, укрытые в двух гравитационных танках Сокол, но их настрой был мрачен и твёрд в своём намерении. Когда они приблизились к Вратам, то увидели разрушения, причинённые Силти. Тонкая и красивая конструкция знаменитых врат была разбита, расколота вдребезги и уничтожена, и мёртвые тела защитников врат всё ещё лежали на земле среди остатков их орудий.
Как и прежде, Найс остановил свои силы снаружи Сентриума. Он выбрался из Сокола и пошёл к воротам пешком, но когда достиг порога придворного сектора, он остановился, словно будучи не в состоянии или не желая сделать следующий шаг.
Он посмотрел вниз на отрезок Бульвара Кольдо, который вёл в сердце Сентриума от ворот. Как гласили мифы и легенды, его улицы были выложены призрачной костью, и здания сделаны из сверкающих кристаллов. В отличие от каких либо ещё мест на Каэлоре, кроме разве что лесных куполов в доменах Ансгара, потолки были почти невидимы из-за большого расстояния, но в этот день, высоко вверху на летящем ввысь куполе, вспыхивали змеящиеся трещины ша‘эйль, подобно разрядам молнии освещая верхние секции потолка так, что он мог их видеть.
Было не трудно представить эффект, который такое место производило на чувствительные дамашир детей Иши, и Найс помнил глубинные связи между архитектурой и властью. На инстинктивном уровне он видел, что Сентриум сознательно создавался, чтобы обольщать душу, и впервые он задался вопросом, было ли это замыслом Гоури Сиятельного. Было ли такое возможно, что в течение бесчисленных лет, начиная с Войн кораблей, постепенно углубляющийся упадок был уже предсказан и приближался, и даже был спланирован? Разделение на Нэвир и великие дома внешних пределов было сделано специально? Но для чего?
Присмотревшись внимательней вниз по улице, но всё ещё не решаясь сделать шаг в Сентриум, Найс увидел кровь. Она текла тонкими струйками сбоку от дорожки. Ей были испачканы окна и забрызганы хрустальные стены. Он увидел руки, безжизненно вытянутые из разрушенных дверных проёмов, и там же было несколько мёртвых тел, лежавших в водосточных желобах, словно их специально сбросили в сторону, чтобы расчистить путь.
Когда вихрь сверкал и врывался сквозь психочувствительную структуру Каэлора, наполняя Сентриум жутким пурпурным светом, Найс почувствовал, как инертная развращённость Нэвир переходит в ужасное насилие. Обольстительный аромат Великого Врага наполнял улицы, где когда-то веяло тонкое дыхание фаэрула. Было так, как если бы он почувствовал, что изменилась его собственная дамашир.
Эта война больше не была противостоянием Тейрту и Ансгара, или древней враждой великих домов. Эта война была за коллективную дамашир-душу Каэлора. Слишком долго скрытому разложению и упадку позволили процветать в самом сердце искусственного мира. Так же, как в прошлый раз, Ликосидай вернулся, чтобы очистить систему. Сентриум должен был пасть.
Найс бросил ещё один долгий взгляд на окровавленную дорогу, а затем вернулся к своей армии. Пауков Варпа осталось не много. На всём Каэлоре остались всего лишь две группы, скрытые в корпусах двух танков Сокол, и стоящие снаружи Врат Ривалина. Возможно, лишь двенадцать Воинов Аспекта были готовы бросить вызов Силти, некогда благородной армии Ансгара и всему, что подстерегало в искажённом и едва узнаваемом Сентриуме. Даже для Призрачного Паука шансы казались слабыми.
Когда он пристально разглядывал танки с отчаяньем, скребущем в его разуме, крышка люка откинулась, и на верхнюю часть корпуса поднялась маленькая Эла. Её синие с серебром одежды были цветов Ансгара, а сапфирные глаза ярко сияли. Она внимательно посмотрела на Найса, глядя прямо в его серебристые глаза, а затем слабо улыбнулась.
Это — то, почему мы здесь, брат. Выбор находится рядом с путями других. Для нас есть только этот. Он всегда был таким, чтобы мы оказались здесь.
Когда на Сентриум опустилась темнота, одинокая, золотая фигура Найса, стоящая перед разрушенными Вратами Ривалина, была подобно символу войны; чистой, незапятнанной силе разрушения.
НА ГОРИЗОНТЕ гордо реяло шёлковое знамя Эйниона. Оно было чёрным, как космическое пространство, по краям оторочено бледно-синим цветом. В самом центре было изображено одно стилизованное крыло, загнутое полумесяцем, и оно сверкало, словно усеянное сапфирами.
Армия была не велика, немногим больше чем одно отделение, но она сияла, как воплощение гордости, когда шла вслед за Уйшнехом Эйнионом. Там было несколько джетбайков и пара Гадюк, но никакого тяжёлого оружия не наблюдалось. Это были остатки той силы, которая противостояла Ансгару на стороне Айдена во время Династических войн, и у них не было ни причин, ни возможности восстановить свою мощь, начиная с той победы.
Находившийся во главе неровной колонны Уйшнех был одет в роскошный, церемониальный боевой костюм рода Эйнион. Большое, светлое перо украшало его шлем, а с плеч ниспадал длинный, мерцающий чёрный плащ. В руках он держал лазерный бластер, а блестящий ряд на его поясе указывал на то, что он носил связку плазменных гранат. Позади него шёл почётный караул Пикирующих Ястребов со своими величественными крыльями, нарочито раскинутыми для пущего эффекта. За ними шли Стражи Эйниона, пешком и на скользивших рядом ударных транспортах.
Когда они вышли из Лозы Маугана и повернули на Бульвар Кольдо, чтобы выйти из Сентриума, Уйшнех увидел фигуру золотого воина, стоящую посреди разрушенных Врат Ривалина, словно преграждая выход из Сентриума. Мгновение он думал, что молодой эльдарский воин стоит в одиночестве — хрустальный свет Сентриума ярко горел на его броне и загораживал от взгляда Уйшнеха Соколы Пауков Варпа позади него, — но когда его глаза привыкли к сияющему отражению, он догадался, кем мог быть этот удивительный воин.
Две скромные армии мгновение стояли друг напротив друга по обе стороны от порога Сентриума. Будучи свидетелем злодеяний Тейрту, а затем Ансгара, Эйнион покидал двор, чтобы уединиться, предпочитая не иметь никакого отношения к происходящему. Однако Пауки Варпа балансировали на краю собственного уничтожения, готовые атаковать Сентриум со смертью на остриях их клинков и потоками огня своих орудий.
На открытое пространство между этими двумя армиями вышла маленькая Эла, появляясь из смутной тьмы позади её брата, словно привидение ребёнка.
Уйшнех Эйнион. — Она знала, кто он такой без вопросов. — Не время спасться бегством от разложения двора. То время давно прошло, и всё же ты оставался. Этот выбор уже потерян для нас. Сейчас пришло время мужества, а не трусости.
Несмотря на неуважение его достоинства, старый воин Уйшнех решил, что он не может чувствовать себя оскорблённым ребёнком. Она пронзала, словно тёмная ведьма. Он вытянул свою руку, чтобы остановить небольшую, но гордую армию, и встал напротив Найса, на равной дистанции от Элы между ними.