Ветры славы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А как же связь? — устало возразила она.

— Пришлю вашего лейтенанта. Ничего, посидит, поскучает до восхода солнца.

Только в полночь Мехтиев устроился на походной раскладной кровати под открытым небом. Но уснул не сразу, хотя и чертовски устал за минувший, необыкновенно долгий день. Лежал и невольно отыскивал знакомые со школьных лет созвездия. Когда-то мечтал выучиться на астронома. Не получилось. Жили Мехтиевы в Армении, на Шамлукском медном руднике. Отец был шахтером, и как только сын подрос немного, то и его устроил погонщиком рудничных лошадей… Наверное, жизнь всякого человека смолоду состоит из неожиданных параллелей. Нынче, когда он, Мехтиев, лихо гарцует на верном боевом коне перед своим полком, ему, конечно, вспоминаются и те рудничные лошадки, которые помогали зарабатывать хлеб насущный… Как жалела его тогда мама, однако сын в семье всегда первый помощник главы семьи — отца. Ему еще везло: его не отрывали надолго от учения. В Шамлуке жило много греков, и волей-неволей начальную школу пришлось окончить греческую. Потом, в тринадцать лет, поступил в интернациональную школу в Тбилиси где учился на русском языке. Еще позднее его перевели в Баку, в педагогический техникум, который он окончил в тридцать седьмом году. Теперь уже самого направили учительствовать в город Шаки — в те места, что связаны с именем Хаджи Мурата. Был директором вечерней школы, преподавал математику. Поступил в Ереване в русский пединститут, на факультет языка и литературы. А когда в июне сорок первого года сдавал госэкзамены, нежданно-негаданно нагрянула война… Так что исколесил он до войны все Закавказье, попробовал на вкус азербайджанский, греческий, грузинский, армянский, русский языки. Без труда, с отличием отшагал ускоренный курс Телавского пехотного училища и попал в самую безвестную дивизию, которая только что сформировалась и на скорую руку готовилась к наступательным боям. Да, эта 223-я стрелковая («верблюжья») дивизия никогда не отступала: ее просто не было в начале войны; но путь она прошла завидный — от Моздока на Тереке и до родины Котовского за Днестром. И уж давно порастеряла свои верблюжьи полковые обозы на переправах через украинские реки, чуть ли не вся пересела на трофейные грузовики; а теперь ее и вовсе можно считать моторизованной дивизией, если солдаты на грузовиках, а офицеры разъезжают на «оппель-капитанах»… Бахыш поразился, как это он, начав припоминать розовое детство, опять сбился на военные пути-дороги. Что его настроило на эти воспоминания? Ах, да это небо, эти вечные звезды, которыми любовался еще мальчишкой! Вечные ли? Среди них, наверное, и миллионы тех, что давным-давно угасли, однако свет их и поныне долетает до земли. Так неужели память о людях, сложивших головы на фронте, будет жить всего несколько десятилетий, в лучшем случае какие-нибудь полвека, ну, пусть, век? Быть не может! Ведь это Великая война, в которой скрестились мечи двух миров… Бахыш уже начинал терять тонкую путаную нить сбивчивых раздумий и наконец заснул крепким солдатским сном — без сновидений, даже без невольных коротких возвратов к яви. Он спал глубоко, будто после жаркого боя, а не перед новым боем, которого обычно ждут с тревожным беспокойством, сколько бы ни было за плечами отгремевших давно боев.

Комкор Шкодунович волновался: радиосвязь с Мехтиевым все еще не была установлена.

Стрелковый полк и приданные ему артиллерийские части ушли по лесистой балке на юго-запад и точно растворились в бессарабской ночи. Если бы завязался неравный поединок с выходящим из окружения противником, то уж ночью-то была бы отчетливо слышна артиллерийская пальба. А тут ни слуху ни духу. Может, полк угодил в засаду и ему не дали развернуться в боевой порядок? Какая фантасмагория!.. Однако генерал Шкодунович как бы втайне даже от себя пожалел сейчас, что послал на такую рискованную операцию именно Мехтиева. Горяч, может броситься очертя голову в огненный омут — и сам погибнет, и полк погубит. Тут бы нужна холодная голова. На фронте ведь так: кого больше ценишь, того порой и шлешь на верную смерть. Правда, у Мехтиева без малого вся артиллерия дивизии, собственная и приданная, но и у противника силы значительные, хотя разведка доносит лишь об остатках 335-й, 384-й, 302-й, 294-й, 257-й, 161-й, 15-й пехотных дивизий. Какие остатки! Иной раз они психологически преуменьшаются: дивизии-то, мол, разбиты наголову. Разбиты, да недобиты, иначе этим делом не занимались бы все — от генерала армии Толбухина и до майора Мехтиева… Тут его позвали к рации.

— Порадуйте новостями, Николай Николаевич, — без всякого предисловия сказал командарм Гаген.

— К сожалению, у меня без перемен. Полки занимают оборону, вокруг нас тихо…

— А подальше, подальше от вас? — перебил командарм.

— И подальше абсолютная тишина. С Мехтиевым до сих пор не удалось связаться.

— Досадно.

— Полагаю, что он благополучно вышел в заданный район и тоже занял оборону.

— Докладывайте в любое время, Николай Николаевич.

— Слушаю, — ответил Шкодунович.

«Не спит», — подумал он о командарме. И представил себе, как энергичный, пунктуальный генерал-лейтенант вышагивает сейчас из угла в угол в томительном ожидании хоть каких-нибудь донесений от своих комкоров и все же умело подавляет нетерпение в разговоре с подчиненными. Это Гаген, кажется, впервые сегодня не удержался и перебил его своим вопросом. Как видно, жгучее нетерпение охватило всех — сверху донизу. Он снова остановил взгляд на карте, лежащей перед ним. Красиво выгнутая подковка туго охватывала с севера не ахти какое село Сарата-Галбену и высоту двести девять и девять — это так в оперативном отделе штаба корпуса искусно изобразили огневой рубеж мехтиевского полка, — согласно боевому приказу. А как он выглядит на самом деле, никто же не знает… Шкодунович вызвал к себе начальника связи и приказал, чтобы утром не позднее шести ноль-ноль была, наконец, налажена устойчивая связь с полком. И еще позвонил в штаб дивизии: послали ли в полк офицера связи? Начальник штаба дивизии ответил, что не рискнул отправить ночью лейтенанта Айрапетова, но завтра пошлет обязательно.

— Ладно, до завтра, — согласился Шкодунович.

Он поднял голову, коротко глянул в простенок, где висело простое зеркало в рамке самодельной, плотницкой работы, и встретился взглядом с очень уставшим человеком — глаза воспалены, темный зачес увял, все лицо обмякло не по возрасту. Впрочем, ему было отчего состариться еще до войны, к которой он всю жизнь готовился.

Жаль, что ничем не мог порадовать он сегодня командующего.

Одно несколько успокаивало: он был уверен, что немцы не пойдут на прорыв ночью, дождутся рассвета, тем более, им теперь за каждым кустом видится русский танк или русская пушка. Стало быть, надо ждать.

Николай Александрович Гаген посидел, подумал с полчаса над картой уже крупного масштаба — пятисоткой, на которой были помечены рубежи его корпусов и места сосредоточения армейских тылов. Все эти дни 57-я армия наступала кратчайшим путем — строго на запад, и, пока соседи ее совершали свои сложные эволюции, она первой оказалась лицом к лицу с окруженными, лихорадочно ищущими выхода, готовыми на что угодно, сильно потрепанными соединениями противника.

Лишь во втором часу ночи генерал Гаген решил немного отдохнуть, не дождавшись последних новостей из корпусов. (Сам вызывать комкоров больше не стал — пусть и они подремлют на рассвете.) У него было правило: не дергать подчиненных понапрасну, если тебе самому не спится.

А вот командующий фронтом бодрствовал. Толбухин пил горячий чай, стакан за стаканом, и вроде бы сердито посматривал на старые примелькавшиеся пометки на рабочей карте. Окружение 6-й немецкой армии было осуществлено полностью (что касается румын, то они поворачивают оружие против своего бывшего партнера). Однако придется, судя по всему, потерять дня два, а то и три на ликвидацию этих «блуждающих котлов». Тычутся из стороны в сторону: где с ходу опрокидывают слабые пехотные заслоны, а где, напоровшись на серьезную оборону, атакуют яростно и непрерывно. Какая напрасная потеря времени, бессмысленные жертвы! А не послать ли туда парламентеров?..

Федору Ивановичу все нездоровилось, но он с дерзким вызовом держался на ногах: лег — значит сдался. И сегодня он, к удивлению Бирюзова, заявил в штабном кругу, что завтра выедет в один из районов боевых действий, скорее всего, в район Котовского. Отговаривать его было бесполезно. Сергей Семенович Бирюзов только вскользь, вполголоса заметил:

— Ничем не оправданный риск.

Толбухин глянул на молодцеватого начальника штаба, хотел что-то сказать насчет риска, да промолчал и опять склонился над картой.

Но, когда Бирюзов вошел к нему сейчас, намереваясь напомнить, что уже далеко за полночь, Толбухин миролюбиво заулыбался, встал, непринужденно потянулся.

— Ну-с, потолкуем о неоправданном риске, а? Вы еще сказали бы, что береженого и бог бережет!

Бирюзов тоже улыбнулся в ответ и доложил командующему о полной готовности 57-й ко всяким утренним неожиданностям.

— Что слышно от Мехтиева? — как бы между прочим спросил Толбухин.

— Вы разве знаете его, Федор Иванович? — удивился Бирюзов.

— Лично, разумеется, нет. Но фронт слухом полнится. У нас на фронте больше сотни стрелковых полков, однако же Мехтиев, говорят, из самых молодых… У артиллеристов — там свои традиции, а матушке-пехоте подавай командира полка возраста почтенного. С пышными усами, еще лучше с бородой. Вот так.