Ветры славы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вовсе уж близ передовой Бахыш обратил внимание на офицера с намертво стиснутым в правой руке парабеллумом. Левый бок офицера залит кровью. Этот, наверное, застрелился, когда вымахнули танки…

На КП собрались Манафов, Невский, Малинин, командиры приданных артчастей. Все были возбуждены и одновременно удручены: истинные потери, к сожалению, далеко превышали те, которые предполагались нынче утром. В полку Мехтиева подсчет убитых и раненых продолжался. Бахыш успокаивал себя тем, что, может, только половина солдат выбыла из строя. Но ему как раз принесли наспех составленную строевую записку, которая могла быть еще уточнена к концу дня. Он глянул на листок из полевой книжки, скомкал его и сжал в кулаке до боли в пальцах… Полк потерял две трети личного состава: позавчера было тысяча пятьсот двадцать, а сегодня осталось около пятисот. Нет, он все-таки не ожидал таких потерь. Ну, артиллерийским офицерам простительно и ошибиться: их бойцы, пожалуй, впервые дрались наравне с пехотой — в качестве рядовых стрелков, а командиру стрелкового полка грех преуменьшать собственные потери. Тут ввело в заблуждение, наверное, то, что многие раненые упорно не покидали передовую, скрывая, что ранены, вплоть до конца боев.

Потерять тысячу человек… Горько докладывать о таких потерях, хотя и противник потерял несколько тысяч убитыми, ранеными и пленными.

Генерал Шкодунович приехал вместе с начальником штаба корпуса полковником Джелауховым. Мехтиев встретил их, чувствуя себя виноватым, и подал команду «смирно». Комкор отрицательно качнул головой — сейчас не до церемоний. Они молча постояли друг против друга — генерал-майор и майор, — и Шкодунович направился к солдатам, собиравшимся побатальонно.

Все стихли, выпрямились, увидев генерала. Выглядели солдаты крайне уставшими. Он поблагодарил их просто, не по-военному. Они ответили тоже не по уставу, вразнобой. Мехтиев поморщился, зная, впрочем, что комкор любит запросто поговорить с бойцами, только что пережившими смертный час.

Шкодунович сказал громко, хотя обращался к одному Джелаухову:

— Всех до единого представить к заслуженным наградам.

Полковник взял под козырек.

— Не забудьте мертвых, — тише добавил комкор.

Потом он поблагодарил артиллеристов, которых осталось в строю не больше половины, и, уже огибая бесформенную толпу пленных, приостановился на минутку.

Немцы вытянулись, не спуская глаз с этого русского генерала. Слепая ярость, ругань были не в характере Шкодуновича, а выслушивать поздние немецкие раскаяния осточертело за войну. Он резко повернулся, пошел к своему автомобилю.

— Похороните погибших со всеми почестями, не дожидаясь могильщиков, — говорил он Мехтиеву на ходу. — А завтра в двенадцать ноль-ноль выступите в румынский город Чернавода для охраны штаба фронта и железнодорожного моста через Дунай.

— Значит, в резерв? Разрешите узнать, надолго ли? — не скрывая досады, поинтересовался Мехтиев.

— Время покажет, — мягко заговорил комкор. — Выводит полк в резерв лично командующий фронтом. Он так и передал через командарма: «Пусть отдохнут после такой баталии»… Ну и, конечно, там, в Чернаводе, ваши батальоны пополнятся людьми, оружием — всем необходимым по табелю.

— Спасибо, товарищ генерал.

Мехтиев разметил на высоте могилу и приказал копать, не дожидаясь утра. В этой могиле будут похоронены все крюковцы вместе со своим комбатом: их насчитывалось больше ста двадцати человек. А в центре Сарата-Галбены, за церковной оградой, было решено похоронить остальных погибших — из других батальонов и приданных артчастей.

Остающиеся в живых обычно строго соблюдают никем не писанный ранжир для мертвых, будто существует какое-то различие между ними, сполна отвоевавшими свое. Но как бы там ни было, а командиру полка хотелось, чтобы солдаты крюковского батальона покоились именно на этой командной высоте, над людным Котовским трактом, под вольными ветрами Бессарабии.

Могилу копали все, даже легкораненые, по очереди отрабатывая свой час, свою бойцовскую дань однополчанам. И когда на востоке едва прорезалась длинная и узкая огненная утренняя зорька, последнее пристанище для тех, кто навечно остается в этой освобожденной земле, было полностью готово.

Солдаты прямо тут же, на высоте, на рыхлых песчано-глинистых кучах и свалились, чтобы передохнуть до восхода солнца — до форсированного марша куда-то далеко на юг. Живые, намаявшись вдобавок еще и за эту ночь, крепко спали сейчас рядом с мертвыми, и трудно было сказать, бегло оглядывая всех, кто здесь прилег до рассветной побудки, а кого уж никакие горнисты не разбудят никогда…

Было что-то противоестественное, не приемлемое сердцем в самом факте похорон ранним погожим утром, но война не считается с этим. И жаль, что нет в полку ни духового оркестра, ни музыкантов, чтобы проводить в последний путь однополчан; разве только ружейные залпы приглушат тугие всплески земли, падающей в братскую могилу.

Сильно поредевшие стрелковые роты выстроились на высоте, вокруг выкопанной могилы. Мехтиев с тревогой осмотрел остатки своего полка, больно испытывая жгучую стесненность сердца, точно зажатого в груди, и, собираясь с силами, поднял лицо к небу. Там, в жаворонковой выси, где тронулись с ночевки мирные, лишенные грозовых зарядов облака, высвеченные свежей бронзой поднявшегося из-за Черного моря солнца, в бескрайнем небе, высоко-высоко, почти неразличимая, шла на юго-запад грузная армада дальних бомбардировщиков. Они летели в Румынию или уже в Венгрию. А стрелковый полк стоял на бессарабской земле, и каждый его солдат комкал в зачерствевшей руке снятую с головы, пропотевшую и выгоревшую добела пилотку, и по загорелым лицам этих людей катились слезы, потому люди старались не смотреть друг на друга — так, один на один, легче прощаться с однополчанами.

— Боевые друзья, братья!.. — сказал Мехтиев и тут же осекся. Он знал, что не имеет права, ни малейшего, на такую слабость, понятную человеческую слабость, однако сразу справиться с нахлынувшим волнением не мог. Эта неловкая пауза продолжалась с полминуты. Наконец он почувствовал в себе прежние силы, голос его окреп, зазвенел металлом:

— В этот утренний час мы расстаемся с нашими боевыми побратимами. Они еще вчера сражались вместе с нами, плечом к плечу. Мы клянемся на этой политой кровью, священной высоте…

Полк, стоявший «вольно», весь, как по команде, подтянулся, будто нервное напряжение командира тотчас передалось каждому солдату.

Вслед за Мехтиевым выступил замполит майор Манафов. Потом сказал несколько слов один из крюковцев: он говорил совсем мало, но выразительно. Мехтиев проводил парня долгим взглядом, пока тот не занял свое место в жиденькой ротной шеренге, что осталась от погибшего батальона.

Перед самым погребением рота за ротой вскинули оружие, чтобы отдать последнюю воинскую почесть мертвым.

И тут совершенно неожиданно трое бойцов из приданного ИПТАПа — истребительного противотанкового артиллерийского полка — начали на трофейных аккордеонах мужественную, героическую мелодию похоронного марша «Вы жертвою пали».

Трофейные аккордеоны «Хорх», непривычные к высоким взлетам людской боли и решимости, несколько вразнобой, однако мощно, страстно отпевали погибших крюковцев:

И по мере того как набирала силу, крепчала, возвышалась над утренней землей клятвенная мелодия, солдаты вспоминали и вещие слова марша. И вот уже весь полк, сильно изреженный, но не побежденный, — кто громким шепотом, а кто смелее, — пел слитно, одухотворенно…

Отгремели ружейные залпы, автоматные очереди. Отработали свой урок самые сильные и умелые землекопы. Отхлопотали на братской могиле саперы, установившие временный, деревянный обелиск. И опять, как ни в чем не бывало, начали возвращаться на высоту певчие степные птицы, радуясь наступившей полной тишине. Нигде больше не стреляли.