— Да, под левую лопатку. Лежит без сознания. Отправляем в медсанбат.
— Сию же минуту! Слышите! Возьмите любой виллис у артиллеристов. Не теряйте ни минуты!..
Строев присел у телефона… Борис, Борис, как не повезло тебе, дружище. Но надо выжить, выдюжить, непременно. В грудь — это не очень страшно, если бьется сердце. Должна выручить молодость. Лишь бы ты преодолел критический барьер, а там увезут тебя в тыловой белградский госпиталь, и Неда, твоя Неделька, обязательно выходит, поставит на ноги…
— Иван Григорьевич, — тронул его за локоть командующий артиллерией дивизии, — прибыл офицер связи от штаба Пролетарского корпуса.
— Иду, — и он направился в землянку вслед за подполковником Сосновским.
Через час на НП появился генерал. У него был вид совершенно больного человека. Строев сказал ему:
— Напрасно вы не отлежались как следует.
— Нет уж, хватит, мне сегодня получше… А то скажешь потом, что воевал один, — в шутку добавил он.
Но никто не улыбнулся, и комдив перешел на свой обычный тон:
— Поезжай, Иван Григорьевич, на командный пункт, отдохни немного.. Только не очень здорово ругай там Некипелова. Старик и без того переживает, что вовремя не доложил приказ о Лебедеве.
— Переживает? Его счастье, что на войне трудно отличить злой умысел от доброго намерения.
Бойченко сдержался, чтобы не привлекать внимание офицеров к своему разговору с заместителем. «Ишь ты, — подумал он, когда уехал Строев. — Чувствует поддержку сердобольного комкора».
На следующий день, когда полки стали сосредоточиваться близ старинной крепости для переправы через Дунай, майор медицинской службы Чеканова официально сообщила в штаб, что капитан Лебедев скончался, не приходя в сознание.
Множество разных смертей видел на своем веку Строев, но гибель юноши, влюбленного в военную историю, с такой болью отозвалась в его душе, что он места себе не находил. По узким улочкам крепостного городка с утра тянулись к фронту болгарские войска: пехота, артиллерия, обозы. Русские встречались с братушками как старые знакомые и, пользуясь очередным затором на дороге, угощали друг друга табачком, сигаретами, обменивались фронтовыми сувенирами — зажигалками, авторучками, самодельными мундштуками — и пели вместе о Волге и Дунае. Строев прислушивался к ним, завидовал их солдатскому оптимизму, но как только движение возобновлялось, опять возвращался к мыслям о Борисе.
Когда Бориса хоронили сегодня на крепостном валу, где в давние времена сражались с янычарами южные славяне, Строев хотел произнести речь, однако говорить не мог и сказал лишь несколько прощальных слов. Верно, смерть до конца обнажает самые глубинные привязанности людей друг к другу. Он с волнением смотрел на солдат бондаревского полка: как много, оказывается, значил и для каждого из них Борис Лебедев. Да, чем ближе к победе, тем все горше мириться с новыми утратами. Эмоционально труднее воевать в начале войны, психологически — в конце ее. Люди уносят с собой по частям и твои собственные надежды. В этом смысле война похожа на артиллерийскую пристрелку: недолет — перелет, недолет — перелет, вокруг падают твои однополчане, ты уже взят в огневую в и л к у, а победа — вот она, вовсе близко. Но к ней еще надо прорываться сквозь чащобу разрывов. И ты идешь. И гибнут рядом с тобой последние из ветеранов. И, кажется, наступает твой черед (ведь победа сама не сделает и шага тебе навстречу). Вот оттого-то и трудно умирать в конце войны, что ты уже ясно видишь обетованный берег жизни…
Строев зашел на квартиру, полистал дневник Бориса. Он начинался короткой записью, сделанной в декабре 1942 года:
А заканчивался дневник за сутки до гибели капитана и тоже пометками об артиллерии:
Строев спрятал клеенчатую тетрадь в полевую сумку, чтобы прочесть дорогой, и пошел на переправу.
Дунай был виден лишь до стрежня, и буксир, тянувший вереницу барж в тумане, уводил их будто в морскую даль, которой не было конца. Падал сухой снежок. Дул холодный ветер. И на душе было студено. У причала выстроились, ожидая погрузки, орудия противотанкового дивизиона, за ними растянулся до самой крепости конный обоз. Снежинки не таяли на челках и гривах лошадей, отчего они казались поседевшими.
На причале стояли генералы Шкодунович и Бойченко. Головная 52-я дивизия уже переправилась на тот берег. Теперь все знали, что корпус выведен в резерв командующего фронтом: значит, скоро, скоро он понадобится, там, на венгерском театре военных действий. Прощай, Югославия, царство партизанское… Расставание с ней переживал любой солдат, и на переправе не чувствовалось обычного в таких случаях оживления. Это заметил Строев.
Он подошел к генералам, устало поднял руку к седой папахе.
— Иван Григорьевич, приветствую тебя, дорогой! — громко сказал комкор, но тут же, мрачнея, спросил тихо: — Проводил Лебедева?.. Надо бы похоронить в Белграде, но времени у всех у нас в обрез. Жаль, очень жаль парня…
Бойченко ревниво глянул на полковника из-под кустистых нахмуренных бровей. И Шкодунович в нескольких словах рассказал о недавней встрече с маршалом Толбухиным, который лично распорядился оставить капитана Лебедева в Югославии.
— Узнает теперь, расстроится.. Добрейший человек — Федор Иванович.
Комдив промолчал, озадаченный таким оборотом дела. Но тут к причалу подошел буксир «Шибеник», и комкор заторопился на левый берег.
— Ну, товарищи, до скорой встречи в Венгрии, — сказал он на прощание.
ГЛАВА 14
Бессонница, бессонница.
Кто лучше знает ее цену — солдат или маршал?
Солдату всегда не спится накануне завтрашнего боя: он снова неторопливо вспоминает свою жизнь — с детских лет и до этой вот подозрительно тихой ночи, которую, не дожидаясь полного рассвета, обрубит, как сабельным ударом, первый артиллерийский залп. Но судьба рядового бойца намертво спаяна с общей судьбой фронта, и, думая о том, как он утром поднимется в атаку, солдат видит не только знакомую полоску земли перед своей траншеей, а и пытается мысленно окинуть весь огромный фронт, расходящийся от него и вправо и влево. Ему часто кажется, что именно где-то там, далеко отсюда, развернутся главные бои, а он сам ничего такого особенного не сделает, — просто встанет и пойдет вместе с другими. Свое собственное дело он привык считать второстепенным, и эту вполне естественную скромность, обусловленную самой природой военной организации, иные люди воспринимают как ограниченность солдатского видения. Нет, он смотрит широко, хотя моральные и физические силы его сосредоточены будто на малом — в границах очень узкого сектора обстрела.