«В нынешнем составе» он написал не задумываясь. Состав этот был меньше, чем в первый день на Каменном, и в бумаге об этом не было ни слова.
Полковник взял у меня лист, прочёл, шевеля губами, и отдал обратно.
— Ходатайство моё приложите, капитан. Спросят, кто велел, — я велел. — Он надел фуражку, и белая полоса на лбу спряталась под козырьком. У двери он подал мне руку, сухую и горячую. — Вагоны ваши буду ждать, поручик. Машинисту вашему кланяйтесь. Тому, что руку вытирал.
Дверь за ним закрылась.
— Полковник уедет к своим пушкам, — сказал Корнеев, — а отвечать за вас останусь я. Не заставляйте меня об этом жалеть.
Он вынул из планшета второй лист, исписанный заранее тем же почерком. Чернила на нём давно высохли.
— Теперь дело. — Корнеев прочёл, не повышая голоса: — «Поручику Ладыгину с командой. На Ляоянском направлении осмотреть назначенные стоянки и запас, представить порядок базы и прикрытия в согласованный срок».
— Срок, господин капитан?
— Согласуем. Не согласуем — назначу сам. Короче вашего.
— Вы мне велели отдыхать до обеда.
— Велел. — Корнеев подвинул ко мне лист и перо. — Читать можно и лёжа. Распишитесь в получении.
Я потянулся через стол за пером. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в щель заглянул Павел. Часовой держал его за рукав, а Павел вежливо этого не замечал.
— Михаил Викторович. Купец приехал. Ждёт вас за крайним путём. Говорит — за долгом.
Зубов поднял светлые глаза от бумаг.
— Купец? — мягко переспросил он. — Какой купец, поручик?
— Мой, господин ротмистр.
— Ваш. — Зубов дописал что-то на верхнем листе. — Так и запишу.
— Подпись — до обеда, — сказал Корнеев. — Идите к своему купцу.
Оба листа я сложил и спрятал в сумку, к приказу от восемнадцатого июня.
Купец ждал за крайним путём, у самого поля. Щебень у шпалы, где ночью лежала фуражка Данилова, обозники уже затоптали. Купец сидел на оглобле чьей-то брошенной арбы, грузный, в той же шёлковой куртке, что и у себя под навесом, и вертел на большом пальце серебряное кольцо. Двое его людей держали поодаль коней. Обозники шли мимо и на него не смотрели: для них он был ещё один китаец при лошадях. Окно служебной комнаты Рогова выходило как раз на эту сторону, и за стеклом, если приглядеться, виднелась аккуратная борода ротмистра.
Говорил Купец медленно и мало, глядя не на меня, а на поле. Павел слушал, наклонив голову.
— Он напоминает. Ночью на Каменном вы обещали через меня: плату за помощь после выхода, сумму называет он, торг после выхода. И деревни, которые ему платят, не трогать — ни подвод, ни постоя, ни фуража. Он спрашивает, так ли было.
— Так. Обе части. Долг признаю.
Купец кивнул, будто иначе и быть не могло, и сказал ещё несколько слов.
— Он ударил, когда японцам было некуда смотреть, кроме вас. Как обещал.
— Видел. Вовремя ударил.
Павел перевёл. Купец впервые за весь разговор посмотрел на меня и ответил коротко.
— Он говорит: вовремя — это дороже. Он посчитал.
Потом он назвал цену. Павел перевёл её одной строкой, ничего не убавив, и переспросил у Купца, не ослышался ли. Не ослышался. Цена мне не понравилась, как Купец и обещал ночью: слово своё он держал во всём, даже в этом.
— Обещан был торг, — сказал я.