Асхем. Проклятый фараон: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 11

Глава 11

Мне казалось, я уснула. Или умерла. Или впала в забытьё между мирами, где нет времени, нет границ, только тени — знакомые и жутко родные. Сон пришёл, как кровь в воду: тягучий, размытый, с запахом ладана и змеиной чешуи. Я стояла в храме. Алтарь был белым, как кость, весь в трещинах, будто вековая скорбь проела камень изнутри. На руках — ребёнок. Девочка. Светлая, тоненькая, с чёрными глазами и прозрачной кожей. Она не плакала. Только держала меня за палец, как будто знала: этот мир её не пощадит. Я смотрела на неё — и знала, что это моя дочь. Что я рожала её в муках, в крови, среди песка и жара. Что в ней была чья-то сила. Или проклятие. Рядом — он. Один. Высокий, с длинными волосами, в чёрном плаще. Рахотеп. Его рука сжимала ладонь мальчика — такого же, как девочка, только тёмного. Словно ночь и день родились в одной утробе. Он не смотрел на меня. Он смотрел на сына — и в этом взгляде было всё: гордость, тревога, вечная тоска. С другой стороны — Асхем. Он стоял за моей спиной, не касаясь, но я чувствовала его присутствие, как змею, обвившуюся вокруг позвоночника. Его рука лежала на моём плече. Не ласково. Властно. И девочка в моих руках дрожала — не от страха. От силы, проходящей сквозь меня к ней. Он говорил что-то — не словами, шёпотом древнего языка, от которого у меня текла кровь из носа, а ребёнок начал тихо стонать. Оба мужчины заговорили одновременно, и их голоса слились в один приговор. Один вдох. Одна непримиримая воля. Рахотеп говорил о мальчике. Асхем — обо мне. Я задыхалась. Мир начал рушиться. Алтарь треснул, по полу потекла чёрная кровь, змеи сыпались с потолка, кусая моё тело. Девочка в руках испарилась, как дым. Я закричала — не ртом, душой. Кричала о том, кого любила. Кого предала. Чьи дети были моими. Кто был во мне… слишком глубоко. Я проснулась с криком, с кровью на губах — я прикусила их до мяса. Вкус металла. Вкус прошлого. Сердце билось, как в предсмертной агонии. Клеймо на шее горело. Простыня подо мной была мокрой. А в груди — пустота, чёрная, зияющая, как зияние утерянной истины. Я не помнила, как дошла до храма. Ноги несли меня сами — будто метка вела, будто кровь знала дорогу. Я влетела в зал, облитый утренним светом, где белый камень светился так ярко, что казался ложью. Всё было слишком чисто. Слишком свято. Как оскорбление. Жрецы молчали. Семеро. В белых одеждах, с бритыми черепами, с золотыми жезлами в руках. Они стояли полукругом, как стены, как клетки. Я остановилась перед ними и впервые не почувствовала страха. Потому что страх сгорел. Осталась только ярость. Сырая. Беспомощная. — Кто я?! — закричала я. Голос сорвался в хрип. — Кто я, на самом деле?! Они не ответили. — Кто они? Асхем. Рахотеп. Эти… змеи, эти… боги! Или демоны? Кто они для меня?! Тишина была плотной. Один из жрецов поднял глаза — старик с лицом, изрезанным морщинами, и памятью веков во взгляде. Он не назвал ни имени, ни титула. Только произнёс тихо и бесстрастно: — Ты — воплощение. У меня подкосились ноги, но я не упала. Слова были как нож: режут — и не сразу чувствуешь. — Что это значит? — прошептала я. Он опустил глаза. А другой жрец, молодой, едва заметно качнул головой: — Ты забудешь. Снова. Или… вспомнишь всё. Я сделала шаг вперёд, почти в бешенстве: — Что «всё»? Детей? Мужчин? Любовь? Насилие? Чью плоть я носила? Кто отец моих детей?! Кто меня сломал?! — Ты. Это был не голос. Это был приговор. Холодный, бесчеловечный. — Ты сама. Я отступила. Камни под ногами стали зыбкими. Храм кружился. Мир рушился — не в реальности, в сознании. Они не собирались говорить больше. Они знали. Но знание — это не милость. Это оружие. И я вышла, чувствуя, как дыхание становится рваным, а пульс отстукивает один вопрос: кто я? И я боялась, что если вспомню — я сойду с ума. Иногда тишина в покоях становилась такой густой, что казалось — я слышу биение собственной крови и шаги тех, кого больше нет. Словно кто-то бродил за тонкими стенами и напоминал: прошлое меня не отпустило. Я не помнила. Только обрывки. Руки — тёплые, сильные. Голос, поющий девочке, качающейся в моих руках. А потом — мальчик, маленький, смуглый, с чёрными глазами, похожими на… кого? На него? На Рахотепа? Асхем. Я знала, что люблю его. Не телом — глубже. Как тянутся корни к источнику, как душа узнаёт хозяина. Он — моё солнце и мой пепел. Я дрожала под его рукой, но не убегала. Я ненавидела его жестокость, но в его взгляде — я чувствовала себя живой. И всё же… В памяти был кто-то ещё. Тень. Прикосновение, от которого я не вздрагивала, а замирала. Не от страха. А от… привычки? Прошлого? Вины? Если Асхем забрал меня силой — как враг забирает трофей, как демон — душу, — могла ли я быть беременна? Мог ли он не быть отцом моих детей? Могло ли быть так, что я родила от другого? От Рахотепа? Эта мысль выворачивала изнутри. Я чувствовала её, как ядовитую змею под кожей. Отвращение. Боль. И — паника. Ведь если это так… если моя плоть носила его семя, если девочка и мальчик были зачаты не в страсти, а в рабстве, не в любви, а в долге… Куда они делись? Почему в моих снах — только кровь, только пустые кроватки, только разбитый алтарь? Где мои дети? Я прижала ладони к животу, словно и сейчас могла что-то почувствовать. Но там была пустота. Такая же, как в памяти. Как в сердце. Пустота, из которой остались только эхо крика — детского, жалкого, умирающего. Неужели и их убили? Неужели восставшие не пощадили даже детей? Я не знала. И это — было самым страшным. Потому что, если это правда… если я родила не от Асхема… Я предала его. Ещё тогда. И он — помнил. Ночь вновь сжалась вокруг меня — горячая, душная, давящая, как руки Асхема на горле. Но эта ночь была иной. Что-то менялось. Клеймо на шее пульсировало с яростью, будто жило своей жизнью, будто внутри просыпалась не просто память, а сущность. Сила, которой я ещё не давала имя. Я задыхалась. На лбу выступил пот, но было не холодно — было так, будто внутри меня горело пламя, запертое в хрупкой оболочке. Я встала. Пошатываясь, как после удара. Подошла к зеркалу. И замерла. Там была не я. Та, в отражении, стояла прямо, с голыми плечами, на которых алел узор клейма — уже не просто метка, а символ. Он пульсировал, переливался, как живой. Её глаза — мои — были наполнены ужасом, да. Но и… чем-то другим. Упрямством. Гневом. Глубиной, которой я боялась в себе. На ней была одежда царицы. Тяжёлая, чужая, гордая. Ошейник всё ещё сжимал шею — но в этом взгляде больше не было сломленности. Я подняла руку, и она — в зеркале — повторила движение. Не как марионетка. Как отражение силы. — Даже если это правда, — прошептала я, и голос дрогнул, но не сломался. — Даже если я родила от другого. Даже если в прошлом была слабой, была игрушкой, была ничьей… теперь я — не она. Слова отзывались жаром под кожей. — Я не буду расплачиваться за ошибки той, кто умер. Я другая. Я живая. И я решаю, кем быть. Клеймо вспыхнуло. Я ахнула — боль пронзила шею, словно кто-то выжигал меня изнутри. Но это была не боль страха. Это была боль рождения. Я не знала, куда идти. Кому верить. Что искать. Но теперь я знала: прошлое ещё не всё мне показало. И я — не склоню голову, пока не узнаю всё. Ночь началась с безмолвия. Липкого, затянутого, как плотная вуаль, в которой задыхались мысли. Ни шороха, ни звука — только затаившаяся темнота, как перед бурей, что ещё не решилась ударить. Воздух в покоях стоял тяжёлый, тягучий, словно знал, что приближается нечто, от чего не спрятаться даже в тени. И в один миг всё лопнуло. Не за окном — во мне. Внутри. Там, где пульсировала его метка. Живая. Древняя. Проклятая. Я не почувствовала — я вспыхнула. Внутри, от груди и до самых кончиков пальцев. Не жар. Пламя. Оно ударило, как бич, ломая дыхание, выгибая позвоночник, выбрасывая из постели. Моё тело взвыло — я, сама не осознавая, ударилась о пол, и боль была не сравнима ни с чем. Не физическая — магическая. Меня как будто разрывали изнутри чьи-то чужие корни. Старые. Из прошлого, к которому я ещё не имела права. Губы сами размыкались, и с них слетали слова — незнакомые, тяжёлые, как пыль с мозаики, шипящие, ритмичные, первобытные. Я не учила их. Но я их знала. Я говорила так. Там. Тогда. Слова сливались в шорох, похожий на дыхание подземных рек, на шелест чешуи, на древнее имя, забытое даже песком. Зрение изменилось. Я больше не смотрела — я видела. Чётче. Глубже. Я чувствовала движение воздуха за закрытой дверью, слышала, как змея ползёт по плитке внутреннего двора, ощущала, как трещины на стенах шепчут свои тайны. Все звуки мира сплелись в музыку — музыку для тех, кто рождён слушать не ушами, а кожей. Я прижалась к полу, дрожащая, обнажённая не телом — истиной. И в этот момент я поняла: я не та, кем была. Я — не Наталья. Не археолог. Не пленница. Я — носительница. Хранительница. Я — часть их. Я — кровь нага. И это осознание разорвало меня пуще боли. Я не хотела этого. Я не просила этого. Но древнее во мне уже проснулось. И оно смотрело на мир из моих глаз. *** Я не помню, как поднялась. Всё было вязким, как воск, будто время утратило линейность, а пространство — форму. Ноги не шли, а скользили, словно я не ступала, а вспоминала путь, забытый тысячелетиями. Я не одевалась. На мне уже было то, что нужно. Свободная ткань обвивала тело, как вуаль, но я не чувствовала холода, не чувствовала себя нагой — я была частью этой ночи. Её дочерью. Её жертвой. Дворец спал. Слуги не двигались, стража не смотрела. Или я шла незаметно. Или они — не люди вовсе. Всё стало слишком тихим, чтобы быть правдой. Только песок под ногами вздыхал, подчиняясь, как будто сам знал, куда я иду. Я миновала внутренний сад, колонны, убегающие в небо, прошла под сводами древнего храма, где мрамор давно вобрал в себя дыхание богов и кровь тех, кто молчал, когда хотел кричать. Каменные кобры склонились в поклоне, и врата — те самые, запретные, запечатанные, — вспыхнули золотыми символами. Я остановилась. Сердце билось — в ритме не человеческом. Метка горела, как солнце, вбившееся мне в грудь. И руки… Сами потянулись. Касание — и камень сжался под пальцами, как живая плоть. Я не открывала. Он сам разомкнулся, как рот, готовый рассказать то, что веками было похоронено в песке. Из недр дохнуло холодом. Не ветром. Не смертью. Памятью. Я шагнула внутрь. И за моей спиной врата снова сомкнулись. Внутри было темно, но я видела. Свет лился не снаружи — изнутри меня. Каменные стены были покрыты письменами — я не читала их. Я вспоминала. Шла, не сбиваясь, как будто много раз спускалась по этим ступеням. Глубже. Ниже. Туда, где даже камень дышит чем-то очень древним и болезненным. Где хранятся не тайны — кости. Души. Дети. И когда я остановилась, передо мной уже стояли они. Двое — мальчик и девочка. Совсем маленькие, почти одного роста. Белые туники, босые ноги, длинные волосы, и такие глаза… не детские. В них не было страха, растерянности или тепла. Только память. Слишком глубокая для тех, кто должен был когда-то играть в песке. У меня пересохло во рту. Губы дрогнули. Я хотела заговорить — не смогла. Голос застрял в горле. И всё, что я могла — стоять. Смотреть. И чувствовать, как в груди встает боль, незнакомая, липкая, чужая и родная одновременно. Девочка сделала шаг. Очень тихий. Почти беззвучный. Как будто боялась потревожить не меня — время. Она протянула руку и коснулась моей ладони. Пальцы её были холодны, как вода в храмовой купели, но лёгкие, как лепестки. — Мы долго ждали, — сказала она. Просто. Без обиды. Без упрёка. Без боли. И именно это разрезало меня. Потому что так не говорят те, кто жил. Так говорят только те, кого забыли. Мальчик подошёл следом. Встал рядом, взял мою руку и прижал к своему лбу. И я увидела. Песок. Пламя. Крики. Я — стою на коленях, прижимаю их к себе, шепчу что-то. Слёзы. Дым. Один мужчина — кричит. Удерживает кого-то. Другой — хватает ребёнка. Уносит. Удар. Кровь. Много. Горячая. И моя. Дети плачут. Один зовёт меня. Другой — папу. Но имя — глухо. Его не слышно. Потому что в этом воспоминании оба лица — размыты. Затуманены. Как будто моя душа не решилась запомнить, кого из них она предала. Я выдернула руку, как от пламени. Вскрикнула. Сделала шаг назад. Но дети — остались стоять. И девочка тихо прошептала: — Тогда ты выбрала не его. И мне захотелось закричать. На кого? Кого?! Кто был ваш отец?! Кто спасал?! Кто убил?! Кто был чудовищем, а кто — любимым?! Но они не отвечали. Только смотрели. — А теперь? — прошептала я. — Теперь что?.. — Ты снова стоишь на перекрёстке, — сказал мальчик. — Но кровь уже пролилась. — Кто из них был… — я осеклась. — Ты узнаешь. Но поздно, — прошептала девочка. — Когда снова выберешь не того. И в тот момент я поняла — они не просто духи. Они — якоря моей души. Моего прошлого. Моего греха. И, может быть, моей гибели.

Глава 12

Глава 12

Наталья Ночь рассыпалась осколками звёзд на чёрном бархате неба. Я смотрела в окно и не могла уснуть. Его яд пульсировал в моих венах, заставляя кожу гореть, стоило только подумать о нём. Проклятый. Фараон. Асхем. Мои пальцы коснулись места на шее, где остался его укус — клеймо, которым он пометил меня как собственность. Даже сейчас, ненавидя его всем сердцем, я чувствовала, как внутри меня пробуждается что-то тёмное, болезненное, жаждущее. Это его яд. Это не мои чувства. Я ненавижу его. Ненавижу. За окном послышались крики. Резкие, отрывистые, полные ярости. Я подбежала к окну и увидела, как по улицам Т'Сар-Ассет движется поток факелов — бурлящая река огня, разливающаяся по главной площади. Народ кричал. Кричал против Асхема. — Госпожа, нужно уходить, — Меритатен, моя служанка, единственный друг в этом подземном мире, распахнула дверь без стука. — Во дворец идут повстанцы! — Кто их ведёт? — мой голос звучал странно спокойно, хотя внутри всё сжималось от предчувствия беды. — Эхнатон. Древний верховный жрец, — её глаза, обведённые чёрной краской, расширились от страха. — Он говорит, что знает, как избавить всех от тирании Асхема. Эхнатон. Это имя было мне незнакомо, но оно пробудило что-то в глубинах памяти — смутное, как тень от тени. Что-то древнее, похороненное не в этой жизни. Снаружи крики стали громче. Я различила слова, от которых кровь застыла в жилах: — Освободите женщину! Смерть чудовищу! Освободите её! Они кричали обо мне. Я была символом, знаменем для их восстания. "Смертная женщина, плененная чудовищем" — так называл меня голос в толпе, усиленный магией. — Госпожа, вам нужно спрятаться, — Меритатен потянула меня от окна. — Если они ворвутся, вас могут похитить… или хуже. — Хуже? — я горько усмехнулась. — Что может быть хуже, чем быть пленницей фараона, чьим ядом я отравлена? Чем жить с ошейником из его магии на моей шее? Меритатен опустила глаза; страх сделал её голос тише: — Многое, госпожа. Вы не знаете Эхнатона. Говорят, он служил при дворе ещё до заточения Асхема и питается болью тех, кого обещает спасти. В этот момент дворец содрогнулся. Магические барьеры вокруг него затрещали, как лёд весной. Я почувствовала это кожей — словно невидимая паутина силовых линий натянулась до предела, готовая порваться. Он пришёл. Асхем Я почувствовал её страх прежде, чем услышал крики. Её сердцебиение, отдающееся в моей крови как эхо. Её дыхание, сбившееся от ужаса. Наталья. Моя пленница. Моя рабыня. Моё проклятие. Восстание было предсказуемо. Эхнатон всегда был змеёй, ждущей момента, чтобы нанести удар. Тысячи лет он копил свою ненависть, выжидал, строил планы. И теперь он пришёл за ней. За моей Натальей. Я встал с трона, чувствуя, как пробуждается древняя сила. Проклятие во мне было тёмным океаном энергии, бездонным и безжалостным. Я позволил ему подняться, затопить меня изнутри, превратиться в броню из чистой ярости. — Мой фараон, — Сетнахт, один из немногих верных мне жрецов, склонился в поклоне, — восставших тысячи. Они идут со всех сторон. Эхнатон создал армию, используя недовольство и древнюю магию. — Сколько из моих подданных с ними? — мой голос был спокоен, но в нём слышался шёпот бездны. — Половина, господин. Другие остаются верными вам. Город раскололся, как расколото моё проклятое сердце. Половина ненавидит меня, половина боится и подчиняется. Разве может быть иначе? Я создал этот мир на крови и подчинении, на страхе и власти. Но Наталья… она была другой. Она была светом, пойманным в мои тени. — Защитить дворец. Охранять женщину ценой своей жизни, — я сказал это, надевая древние доспехи. — Если хоть волос упадёт с её головы, я скормлю ваши души Пожирателю Сердец. — А вы, господин? — в глазах Сетнахта читалось беспокойство. — Я иду на встречу со старым другом, — я улыбнулся, и даже преданный жрец отшатнулся от моей улыбки. — Пора напомнить Эхнатону, почему я правил так долго. Я вышел на балкон, возвышаясь над площадью, где бурлила толпа. Увидев меня, они затихли на мгновение — моя сила всё ещё внушала трепет. Но страх быстро сменился яростью: — Тиран! Чудовище! Отпусти женщину! Я поднял руку, и вокруг меня возникло чёрное пламя. Не для атаки — пока что — а чтобы они увидели, с кем собираются воевать. — Где ты, Эхнатон? — мой голос разнёсся над площадью, многократно усиленный магией. — Покажи своё лицо, змея, выползшая из своей норы. Толпа расступилась. В центре освободившегося пространства стоял он — высокий, иссохший, в одеждах жреца, но не простого, а Верховного Жреца Чёрного Солнца. Его глаза горели древней ненавистью. — Асхем, — даже его голос был сухим, как пустыня. — Время твоего правления закончилось. Отдай женщину, и мы позволим тебе уйти в забвение. Я рассмеялся, и от моего смеха земля затряслась. — Ты говоришь так, будто у тебя есть власть требовать что-то у меня, жрец. Его улыбка была подобна трещине на древней могиле: — У меня есть то, что сильнее твоей власти, Асхем. У меня есть правда. Правда о твоём проклятии. Правда о том, что ты сделал с ней в прошлой жизни. Я почувствовал, как холодеет кровь. Он знал. Конечно, он знал. Он был там, когда всё началось. Без дальнейших слов я спрыгнул с балкона, приземлившись в центре площади. Земля треснула под моими ногами. Чёрная магия клубилась вокруг меня облаком смертоносного тумана. — Твоя ложь не поможет тебе, Эхнатон. Сегодня ты умрёшь снова, — я обнажил клинок, который не видел света тысячелетиями. — И на этот раз навсегда. Наталья Крики снаружи превратились в вой урагана. Магия билась о стены дворца, словно яростное море о скалы. Я чувствовала эту битву кожей — каждый удар отзывался во мне болью, словно это моё тело разрывали на части. Меритатен привела меня в центральный зал, где собрались другие женщины из гарема и слуги. Все они дрожали, прижимаясь друг к другу, словно испуганные дети. Только я стояла отдельно, не в силах оторвать глаз от масштабного зеркала в центре зала, в котором показывалось происходящее на площади. Там был Асхем. Я видела, как он сражается. Его тело двигалось с нечеловеческой грацией и скоростью, его магия была подобна чёрному урагану, поглощающему всё на своём пути. Но против него стоял не только Эхнатон — армия повстанцев окружала его со всех сторон. — Он умрёт, — прошептала стоящая рядом наложница, и в её голосе звучала надежда. — Нет, — я сказала это прежде, чем осознала. — Он не умрёт. Я не знала, откуда пришла эта уверенность. Возможно, это был его яд, говоривший через меня. Или что-то более древнее, погребённое в моей крови. Битва продолжалась. Я видела, как Асхем разрывает своих врагов на части, но их слишком много. Даже его сила имела пределы. Магия Эхнатона была древней и тёмной, почти равной силе фараона. — Госпожа, — Меритатен коснулась моего плеча. — Если фараон падёт… что будет с вами? Мой взгляд был прикован к зеркалу, где Асхем сражался за свою жизнь. За свой трон. За меня? Нет, это безумие. Я — лишь его собственность, его игрушка, его одержимость. — Я не знаю, — честно ответила я. — Я должна радоваться его падению, но… Но мысль о том, что его не станет, вызывала странную пустоту внутри. Не облегчение — страх. Не радость — отчаяние. Что это? Яд, которым он отравил меня? Или что-то иное, то, чему я боялась дать имя? В этот момент произошло нечто невероятное. Асхем, окружённый десятками врагов, внезапно поднял голову. Его глаза — даже через магическое зеркало — нашли мои. Словно он точно знал, где я стою, словно видел меня сквозь стены и магию. Его губы беззвучно шевельнулись, произнося моё имя, и я почувствовала, как яд в моей крови вспыхнул, словно пламя. Моё тело пронзила такая боль, что я закричала, падая на колени. Яд, его проклятый яд, рвал меня изнутри. Но это было не наказание. Это было… предупреждение? — Госпожа! — Меритатен бросилась ко мне. — Что с вами? — Он… он в опасности, — слова слетели с моих губ помимо воли. — Я чувствую… В этот момент двери зала распахнулись. На пороге стоял мужчина в длинных одеждах жреца. Его лицо было покрыто древними татуировками, а глаза сияли нечеловеческим светом. — Ученики Эхнатона, — прошептала одна из женщин в ужасе. Жрец улыбнулся, и его улыбка была подобна разрезу на мёртвом лице: — Женщина фараона. Ты идёшь с нами. Эхнатон желает видеть тебя. Асхем Их было слишком много. Даже с моей силой, даже с яростью, клокочущей в крови, их было слишком много. Эхнатон подготовился хорошо — это не простые повстанцы. Это бывшие жрецы, воины, адепты тёмной магии. Они пришли не свергать тирана — они пришли убивать бога. Моя магия растекалась чёрными щупальцами, разрывая их тела, выпивая их души. Но за каждым павшим вставали двое новых. Эхнатон не атаковал сам — он стоял в центре, направляя силы других, как дирижёр кровавой симфонии. — Чувствуешь, Асхем? — его голос прорезал шум битвы. — Чувствуешь, как история повторяется? Снова ты один против многих. Снова ты не можешь защитить её. Её. Наталья. Моя Наталья. В этот момент я почувствовал, как что-то изменилось в нашей связи. Резкая боль, страх, не мой — её. Что-то происходило во дворце. Что-то, чего я не предвидел. Мой взгляд метнулся к башне, где должна была быть Наталья. Секундное ослабление внимания — и клинок одного из повстанцев пронзил моё плечо. Боль была ничтожной по сравнению с тем, что я чувствовал через нашу связь. — Ты всегда был слишком самоуверен, Асхем, — Эхнатон приблизился на шаг. — Пока ты здесь, мои люди уже забирают её. Твоя женщина будет принадлежать мне, как и твой трон. Как и должно было быть тысячи лет назад. Мир остановился. Я почувствовал, как внутри меня разверзлась бездна. Не ярость — нечто хуже. Чистая, абсолютная пустота, поглощающая всё живое. — Ты… не прикоснёшься к ней, — мой голос больше не был человеческим. Это был голос самой бездны. Магия взорвалась вокруг меня волной тьмы, разрывая всё живое в радиусе десятков метров. Повстанцы падали замертво, их тела иссыхали, превращаясь в мумии за секунды. Эхнатон отшатнулся, выставив магический щит, но даже его древняя сила дрогнула перед моим гневом. — Ты ещё не понял, жрец? — я шагнул к нему через ковёр из мертвых тел. — Она не просто женщина. Она — моя. И я скорее уничтожу этот мир, чем позволю тебе забрать её. Он попятился, впервые показывая страх: — Ты не можешь защитить её, Асхем. Ты не смог тогда, не сможешь и сейчас. Проклятие сильнее твоей любви. Любви? Это слово ударило меня сильнее, чем любое оружие. Что я знал о любви? Я знал лишь владение, подчинение, власть. Но было что-то ещё — то, чему я боялся дать имя. То, что горело во мне, когда я смотрел в её глаза, полные ненависти. — Я иду за ней, — я развернулся в сторону дворца, оставляя Эхнатона в живых. Он был слишком ценен, чтобы убить его сейчас. Он знал о проклятии больше, чем говорил. Эхнатон крикнул мне вслед: — Они уже забрали её, Асхем! Ты опоздал, как и в прошлый раз! Я не обернулся. Моё сердце билось в одном ритме с её сердцем. Я чувствовал её страх, её боль. Я знал, что найду её, даже если придётся разорвать этот мир на части. Она была моей. По праву крови, по праву магии, по праву вечности. Наталья Они тащили меня через тайные ходы дворца, о которых я даже не подозревала. Жрец Эхнатона крепко держал меня за руку, а его помощники окружили плотным кольцом, не давая ни малейшего шанса сбежать. Не то чтобы у меня были силы — яд Асхема пульсировал в венах, напоминая, кому я принадлежу. — Куда вы меня ведёте? — мой голос звучал слабее, чем хотелось бы. — Что вам нужно от меня? Жрец обернулся, и я увидела на его лице улыбку, от которой кровь стыла в жилах: — Верховный Жрец Эхнатон желает освободить тебя, женщина. Освободить от тирана Асхема. — Освободить? — я горько усмехнулась. — Заменив одно рабство другим? — Ты не понимаешь, — жрец покачал головой. — Ты ключ. Ты всегда была ключом. В твоей крови — разгадка проклятия. В твоей душе — его уязвимость. Мы спускались всё глубже в недра дворца, пока не оказались в пещере, которой, казалось, не касалась рука человека тысячи лет. Стены её были покрыты странными иероглифами, светящимися тусклым синим светом. В центре пещеры стоял каменный алтарь, и на нём… — Меритатен! — я рванулась вперёд, но жрецы удержали меня. Моя служанка лежала на алтаре, её глаза были открыты, но безжизненны. По её телу пробегали синие молнии магии, словно её использовали как проводник для какого-то ритуала. — Что вы с ней сделали? — я закричала, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и жаркое — не страх, а ярость. — Она лишь инструмент, — жрец пожал плечами. — Как и ты. Но твоя роль гораздо важнее. Меня подвели к алтарю и заставили встать на колени. Жрец начал читать заклинание на языке, которого я не знала, но каким-то образом понимала. Это были слова о разрыве связи, о разделении душ, об освобождении от проклятия. С каждым словом я чувствовала, как что-то внутри меня натягивается, как струна, готовая порваться. Это была моя связь с Асхемом — то невидимое, но ощутимое, что соединяло нас с момента моего пробуждения в гробнице. — Перестаньте! — я закричала, когда боль стала невыносимой. — Вы убьёте меня! — Возможно, — жрец не прекращал ритуал. — Но твоя смерть будет свободой. И для тебя, и для всех нас. Я хотела ненавидеть Асхема. Клянусь, я хотела. За то, что он забрал меня, за то, что сделал своей, за то, что отравил меня своим ядом и своей магией. Но сейчас, когда связь между нами рвалась, я чувствовала лишь… пустоту. Холодную, бескрайнюю пустоту, страшнее любой неволи. В этот момент земля задрожала. Стены пещеры затрещали, осыпаясь древней пылью. Жрецы в панике оглянулись. — Он идёт, — прошептал кто-то в ужасе. — Продолжайте ритуал! — крикнул главный жрец. — Ещё немного, и связь будет разорвана! Но было поздно. Тьма хлынула в пещеру, как живое существо — поглощая свет, поглощая воздух, поглощая саму реальность. В этой тьме я видела лишь два горящих глаза, полных такой ярости, что хотелось кричать. Асхем пришёл за мной. Асхем Я чувствовал, как рвётся наша связь, как её душа ускользает от меня. Боль была невыносимой — не физической, но духовной. Словно из меня вырывали часть сущности. Я шёл по следу её боли, как хищник по кровавому следу. Каждый шаг приближал меня к ней, каждый вздох усиливал мою ярость. Они посмели. Посмели пытаться разорвать то, что принадлежит мне. Посмели пытаться забрать её. Когда я нашёл тайный ход, ведущий в древние пещеры под дворцом, моё терпение иссякло. Я больше не сдерживал проклятие — я позволил ему течь свободно, разрушая всё на своём пути. Стены трескались, камни обращались в пыль, свет угасал. Я вошёл в пещеру как сама смерть — безжалостная, неостановимая. Жрецы Эхнатона замерли в ужасе, их ритуал прервался на полуслове. А затем я увидел её — на коленях перед алтарём, бледную, с тёмными тенями под глазами, но всё ещё непокорную. Моя Наталья. Моя жрица. Моя вечность. — Прочь от неё, — мой голос был подобен раскату грома. Я не кричал, но воздух вибрировал от силы, вложенной в эти слова. — Господин! — главный жрец упал на колени. — Мы действовали по приказу Эхнатона! Мы лишь исполнители! Я не слушал его оправданий. Одним движением руки я оборвал его жалкую жизнь, выпивая душу и оставляя лишь иссохшую оболочку. Остальные жрецы бросились бежать, но тьма, окружавшая меня, была быстрее. Никто не ушёл живым. Когда всё закончилось, я подошёл к Наталье. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось нечто странное — не только страх, но и… облегчение? — Ты пришёл за мной, — её голос был слаб, но в нём не было привычной ненависти. — Я всегда приду за тобой, — я опустился рядом с ней, протягивая руку к её лицу. Она не отстранилась, когда мои пальцы коснулись её щеки. — Ты принадлежишь мне. — А если я не хочу принадлежать никому? — в её глазах мелькнула искра прежнего огня. Я улыбнулся, чувствуя, как наша связь восстанавливается — тонкая, дрожащая, но всё ещё существующая. — Тогда тебе придётся убить меня, Наталья. Потому что я никогда не отпущу тебя. Она молчала, глядя на трупы вокруг нас. Я видел, как работает её ум — она оценивала произошедшее, взвешивала варианты. Этот острый ум был одной из причин, почему я желал её. Не просто её тело — её дух, непокорный, яркий, как пламя. — Что будет с восстанием? — наконец спросила она, поднимаясь на ноги. — Оно продолжается, — я помог ей встать, чувствуя, как её тело дрожит от слабости. — Эхнатон всё ещё на свободе. И он не остановится, пока не получит то, что хочет. — А чего он хочет? Я посмотрел ей в глаза: — Тебя, Наталья. Как и я. Как и всегда. Наталья Его слова упали между нами тяжёлыми камнями. Тебя. Как и я. Как и всегда. Я хотела ненавидеть его за эти слова, за эту одержимость, за то, что он снова говорил обо мне как о вещи, которую можно хотеть, которой можно владеть. Но что-то внутри меня изменилось. Может быть, ритуал жрецов что-то сдвинул в моём сознании, или, может быть, это был просто страх смерти, но впервые я посмотрела на Асхема и увидела не только чудовище. Я увидела в нём что-то человеческое — отчаяние, ярость, страх… страх потерять меня? — Почему я? — мой голос был тихим, но твёрдым. — Почему ты так одержим мной? Почему не можешь просто отпустить? Его глаза — тёмные, древние — смотрели на меня с выражением, которое я не могла прочесть: — Потому что ты — единственное, что имеет значение. Единственное, что всегда имело значение. Я покачала головой: — Это не ответ, Асхем. Это одержимость. — Разве ты не чувствуешь? — он приблизился ко мне на шаг, и я не отступила. — Разве не чувствуешь нашу связь? То, как твоя кровь поёт, когда я рядом, даже если твой разум кричит от ненависти? Я хотела солгать. Хотела сказать, что ничего не чувствую, кроме отвращения. Но его яд, его магия, его клеймо на моей коже… всё это создавало внутри меня бурю, которую я не могла отрицать. — Это не моё, — прошептала я. — Это твоя магия, твой яд. Ты заставил меня чувствовать это. Его взгляд потемнел: — Думаешь, я могу заставить сердце желать? Могу заставить душу тянуться? Ты не знаешь силы проклятия, Наталья. Не знаешь, что связывает нас на самом деле. Снаружи пещеры послышались крики — битва продолжалась. Асхем обернулся к выходу, его тело напряглось, готовое снова вступить в бой. — Нам нужно уходить, — сказал он. — Дворец под осадой. Я должен защитить свой народ. — Свой народ? — я не удержалась от горькой усмешки. — Тот самый, который сейчас пытается тебя свергнуть? — Не все восстали против меня, — его голос был неожиданно мягким. — Половина города всё ещё верна мне. Они не заслуживают смерти от рук Эхнатона. Это было странно — видеть, как он беспокоится о ком-то, кроме себя. Видеть в нём не только жестокого тирана, но и правителя, заботящегося о своих подданных. Это не вязалось с образом чудовища, которое я себе нарисовала. — Идём, — он протянул мне руку. — Я не могу оставить тебя здесь. Эхнатон вернётся за тобой. Я смотрела на его протянутую руку. Мои варианты были невелики: пойти с ним или остаться и, возможно, попасть в руки к Эхнатону, о котором я ничего не знала, кроме того, что он был достаточно жесток, чтобы использовать невинную Меритатен в своём ритуале. — А она? — я указала на тело моей служанки на алтаре. Асхем посмотрел на неё: — Она ещё жива, но её душа истощена ритуалом. Я могу попытаться спасти её, но не здесь и не сейчас. Я колебалась всего секунду. Затем взяла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — не грубо, не по-хозяйски, а почти бережно, словно я была чем-то хрупким и ценным. Мы вышли из пещеры другим путём — тайным ходом, о котором знал только Асхем. Поднимаясь по древним ступеням, я чувствовала, как яд в моей крови успокаивается, как боль отступает — только потому, что он рядом. Это была ещё одна цепь, приковывающая меня к нему. Ещё одна причина ненавидеть его. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Словно завеса приподнялась, позволяя мне увидеть фрагмент головоломки, которой я не понимала. Словно за маской тирана и чудовища скрывалось что-то иное. Что-то, о чём я боялась даже думать. Я была его пленницей. Его одержимостью. Его проклятием. Но что, если за всем этим стояло нечто большее? Что, если Эхнатон и Асхем знали обо мне то, чего не знала я сама? Что, если проклятие было не только его? Что, если оно было нашим? Крики снаружи становились громче. Восстание в столице достигло своего пика. А я шла рядом с фараоном, с тем, кого должна была ненавидеть всем сердцем, чувствуя, как с каждым шагом что-то древнее и забытое пробуждается в моей крови. Что-то, чему я ещё не знала имени.

Глава 13

Глава 13

Наталья Тяжелый полог ночи опустился на Т'Сар-Ассет, раздавленный звездами, как золотыми слезами вечности. После восстания город не спал — я чувствовала это даже сквозь толстые стены дворца, чувствовала, как страх пульсирует в венах улиц, как недоверие ползет змеями между домами. Асхем ушел сражаться с Эхнатоном, оставив меня под охраной. Но была ли я под защитой? Или под стражей? Я металась по комнате, как птица в клетке, чувствуя, как яд в крови пульсирует в такт отдаленным крикам с городской площади. После ритуала в храме мои сны стали другими — не просто кошмары, а воспоминания. Обрывки. Фрагменты. Дети. Двое. Мальчик и девочка, похожие и разные одновременно. В моих руках — девочка. В руках Рахотепа — мальчик. А позади — Асхем, с руками, испачканными кровью. Эти видения разрывали меня на части. Кто из них отец моих детей? Кого я предала? Кого любила? Яд Асхема струился по моим венам, напоминая, кому я принадлежу сейчас. Но был ли он первым? Или только отомстил за то, что когда-то я выбрала другого? Память молчала, как замурованная дверь, но эта дверь уже дала трещину. Стук в дверь вырвал меня из плена собственных мыслей. Я напряглась — в такой час гостей не ждут. Особенно во дворце, полном предателей и призраков. — Войдите, — мой голос звучал сильнее, чем я себя чувствовала. Дверь отворилась бесшумно, как портал в иной мир. На пороге стоял жрец — высокий, изможденный, с лицом, изрезанным морщинами, как древним письмом. Его глаза — два озера черной смолы — смотрели сквозь меня, как сквозь пелену времени. — Сетнахт, — произнесла я имя, которое вспыхнуло в сознании, хотя я не помнила, чтобы нас представляли. Он слегка наклонил голову, и в этом жесте было больше уважения, чем я видела за все время пребывания здесь. — Вы помните, — проговорил он тихо. — Это хороший знак. — Что я должна помнить? — я подошла ближе, чувствуя, как сердце бьется в горле. — Кто вы на самом деле? — Хранитель Истины, — он прикрыл дверь и быстро огляделся, словно боялся быть услышанным. — Один из немногих, кто остался верен истинному наследию, а не искаженному проклятию. Он подошел к окну и взглянул на город, где пламя факелов дрожало, как звезды, упавшие на землю. — Эхнатон вернулся, — сказал он так тихо, что я едва расслышала. — Верховный Жрец Черного Солнца. Он не просто хочет свергнуть Асхема. Он хочет завершить то, что начал тысячи лет назад. — Что именно? — я чувствовала, как клеймо на моей коже начинает пульсировать при упоминании этого имени. Сетнахт повернулся ко мне, и его взгляд был тяжелым, как могильная плита: — Проклятие. Связывающее вас троих. Троих. Не двоих. Троих. — Меня, Асхема и… — я не могла произнести имя. — Рахотепа, — закончил он за меня. — Но Рахотеп мертв. Асхем убил его несколько дней назад. Мое сердце сжалось, хотя я не могла понять, почему смерть человека, которого я якобы не знала, причиняет такую боль. — Рахотеп был… — я не могла подобрать слово. — Братом Асхема, — сказал Сетнахт. — И человеком, который держал тебя в рабстве в той жизни. Комната закружилась, как водоворот в черном озере. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами вспыхнули образы — жаркие, болезненные, пронзительные. Руки, ласкающие мою кожу. Губы, шепчущие клятвы. Тело, сплетенное с моим в экстазе, который не имел ничего общего с тем принуждением, что я испытала с Асхемом. — Не может быть, — прошептала я, чувствуя, как клеймо на шее пылает огнем протеста. — Ты была отмечена Исидой, поэтому Рахотеп не мог коснуться тебя против воли. Асхем освободил тебя и передал храму. Позже ты стала Верховной Жрицей и полюбила его — уже свободной женщиной. Я закрыла глаза, но это не помогло — образы стали только ярче. Тайные встречи в храмовых садах. Клятвы под луной. Страх быть обнаруженными. И всепоглощающая страсть, от которой плавились даже каменные сердца статуй. — А Асхем? — мой голос дрожал. — Кем он был для меня? Сетнахт помолчал, словно взвешивая, сколько правды я могу выдержать. — Твоим господином. Фараоном. Тем, кому ты принесла обет служения, — он сделал паузу. — Тем, чьё тело знало твоё так же хорошо, как тело Рахотепа… но не по любви, а по праву власти. Я почувствовала, как внутри разливается горечь. Понимание обрушилось на меня, как лавина. — Значит, Рахотеп владел моей жизнью, но не смог сломить меня, — прошептала я. — А Асхем когда-то освободил меня, но теперь сам держит силой. Проклятие заставляет нас повторять чужие преступления? — Не только, — Сетнахт покачал головой. — Дети. Это слово ударило меня под дых сильнее, чем любой физический удар. — Дети? — эхом повторила я, хотя уже знала ответ. — Близнецы. Мальчик и девочка. Ваши с Асхемом дети. Эхнатон и Рахотеп подменили воспоминания так, чтобы вы оба сомневались в отцовстве и ненавидели друг друга. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Что с ними случилось? Сетнахт отвернулся, и в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах. — Когда Эхнатон создал проклятие, разлучившее вас… дети стали его частью. Якорями, удерживающими вас в цикле. Они не умерли… полностью. Их души заперты, как и твоя. Как и души Асхема и Рахотепа. — Но Рахотеп мертв, — прошептала я. — Его нынешняя оболочка мертва, но душа всё ещё вплетена в проклятие. Эхнатон создал ритуал, а Рахотеп помог ему проникнуть в храм. Проклятие связало вас, Асхема, детей и самого Рахотепа в цикле боли, подменяя память при каждом новом воплощении. Я подошла к окну, чувствуя, как пол качается под ногами. Внизу город полыхал в огнях восстания. Где-то там Асхем сражался с воплощением нашего общего проклятия. — Почему ты рассказываешь мне это сейчас? — спросила я, не оборачиваясь. — Потому что Эхнатон планирует использовать тебя. Если он заманит тебя, если ты попадешь в его руки… он использует твою кровь, чтобы завершить ритуал. Чтобы забрать силу проклятия себе. Стать бессмертным. — И что это значит для меня? Для Асхема? Для… детей? — Вечное забвение. Полное уничтожение. Не перерождение — конец. Мое сердце сжалось от ужаса. Не за себя — за тех, кого я не помнила, но чувствовала всем своим существом. За детей, чьи лица являлись мне во снах. — Что я должна делать? — мой голос звучал чуждо, словно принадлежал не мне, а той, другой жрице, что жила во мне. — Ты должна решить, — Сетнахт положил руку мне на плечо, и его прикосновение было легким, как крыло бабочки. — Ты должна сделать выбор. Не такой, как в прошлый раз. Не между братьями. А между проклятием и освобождением. — Как? — я чувствовала, как слезы жгут глаза. — Как я могу выбрать, если не помню? — Ты вспомнишь, — сказал он твердо. — Когда придет время. Когда будешь готова. Внезапно он напрягся, прислушиваясь к чему-то, чего я не могла услышать. — Кто-то идет, — прошептал он. — Один из людей Эхнатона. Я должен уйти. Он двинулся к двери, но я схватила его за руку: — Подожди! Ты не сказал… кто предал нас тогда? Кто виноват в смерти детей? Сетнахт посмотрел на меня долгим взглядом: — Ты узнаешь. Но боюсь, что правда разобьет твое сердце сильнее, чем любая ложь. И он исчез, словно тень, растворившись в темноте коридора, оставив меня с бездной вопросов и океаном боли. Асхем Я чувствовал её страх через нашу связь. Наталья. Моя Наталья. Женщина, которую проклятие заставляло считать предательницей. Я видел детей с глазами брата, хотя кровь внутри меня узнавала их как моих. Две несовместимые памяти разрывали сознание, а ярость не позволяла остановиться и усомниться. Я стоял на руинах храма, где ещё недавно сражался с последователями Эхнатона. Их кровь стекала по ступеням, впитываясь в песок, как жертвенное подношение древним богам. Но сам Эхнатон ускользнул — змея, знающая, когда спрятаться в песок. — Мой фараон, — Сетнахт возник рядом со мной, словно материализовался из самой тьмы. — Я говорил с ней. Я не повернулся. Продолжал смотреть на город, разрываемый пламенем восстания. — И что она сказала? — мой голос звучал безразлично, хотя внутри все клокотало. — Она начинает вспоминать. Фрагментами. Детей. Рахотепа. Тебя. Я сжал кулаки так сильно, что когти — нечеловеческие, змеиные — прорвали кожу ладоней. Черная кровь закапала на мраморные плиты. — Она вспомнит предательство? Сетнахт помолчал. — Она вспомнит все. И тогда ей придется сделать выбор. Я резко повернулся, и мои глаза вспыхнули змеиным огнем: — Она моя! — вырвалось у меня. — Даже когда проклятие показывает её в объятиях брата, даже когда называет детей его кровью, что-то во мне знает: это ложь. Но я больше не различаю, где память, а где внушение. Сетнахт не отступил, хотя мой гнев мог сжечь его до костей одним лишь выдохом. — Она принадлежит только себе, — жёстко ответил Сетнахт. — Рахотеп сделал её рабыней, ты когда-то освободил. Но сейчас, пытаясь удержать её ядом и страхом, сам повторяешь его преступление. Я зарычал, и звук этот был не человеческим — глубоким, вибрирующим, как сама земля перед землетрясением. — Он мёртв. Я убил его снова. Но его смерть ничего не исправила: ложь всё ещё живёт в нас. — Нет, — Сетнахт покачал головой. — Пока проклятие существует, вы все связаны. Ты, она, Рахотеп… дети. При упоминании детей я почувствовал, как что-то сжимается внутри. Не сердце — у меня его нет. Что-то глубже. Древнее. Темное пятно на душе, которое не стирается даже временем. — Проклятие убеждало меня, что они не должны были родиться, — прошипел я. — Но это тоже ложь. Они были нашим будущим. — Но они родились. И стали частью проклятия. Частью тебя. Я отвернулся, не желая, чтобы он видел моё лицо. Воспоминания обрушились лавиной: кровь, двое испуганных детей, силуэт Рахотепа у алтаря. Иногда у детей были глаза брата, иногда — мои. Проклятие меняло прошлое всякий раз, когда я пытался приблизиться к истине. — Эхнатон идет за ней, — сказал я, меняя тему. — Он хочет использовать её, чтобы завершить ритуал. — Да, — кивнул Сетнахт. — Он хочет забрать силу проклятия. Стать тем, кем ты не смог стать. Богом. Я усмехнулся, и усмешка моя была горькой, как полынь: — Я не хотел быть богом. Я хотел быть любимым. Слова вырвались прежде, чем я смог их остановить. Слова, которые я не произносил тысячи лет. Слова, которые не должен был чувствовать. Но это была правда. Горькая, как яд, который я впрыскивал в Наталью, чтобы привязать её к себе. Болезненная, как клеймо, которым я пометил её кожу. Сетнахт молчал, и в его молчании было больше понимания, чем я заслуживал. — Ты должен вернуться во дворец, — сказал он наконец. — Эхнатон послал своего человека. Она в опасности. Я не нуждался в дальнейших объяснениях. Мое тело трансформировалось, принимая истинную форму — не человека, но и не полностью змея. Нечто между, древнее, опасное, созданное для убийства. Чешуя покрыла кожу, когти удлинились, хвост развернулся, разбивая мрамор под ногами. — Если он прикоснется к ней… — мой голос стал шипением. — Иди, — Сетнахт сделал шаг назад. — Но помни: ты не можешь владеть ею вечно. Рано или поздно она сделает выбор. И от этого выбора зависит не только твоя судьба, но и судьба детей. Я не ответил. Просто прыгнул с высоты храма, приземляясь на нижние уровни города с силой, от которой содрогнулась земля. Я двигался быстро, как сама смерть, оставляя за собой следы разрушения. Солдаты Эхнатона, попадавшиеся на пути, падали, разорванные на части, их кровь становилась дорожной пылью под моими ногами. Я мчался к ней, чувствуя через нашу связь, как внутри нее растет тревога. Она начинала вспоминать. Начинала чувствовать. И это пугало меня больше, чем любая армия, больше, чем сам Эхнатон. Потому что в прошлый раз, когда она вспомнила все… она выбрала не меня. Наталья Яд пульсировал внутри меня, как второе сердце. После ухода Сетнахта я не могла оставаться в комнате — стены давили, воздух стал густым, как смола. Я вышла в коридор, ведомая инстинктом, который не принадлежал современной женщине-археологу. Это был инстинкт жрицы, знающей тайные ходы храма лучше, чем линии на собственной ладони. Я двигалась бесшумно, словно сама стала тенью. Факелы на стенах горели тускло, как будто и они боялись ночи, опустившейся на Т'Сар-Ассет. Я слышала шепот слуг, видела, как стражники обмениваются тревожными взглядами. Весть о восстании разносилась быстрее пламени, а страх перед гневом Асхема был сильнее любого оружия. Я шла к храму, сама не понимая, зачем. Что-то влекло меня туда — не любопытство, не страх, а потребность, древняя, как сама пустыня. Мои ноги ступали по прохладному мрамору, как по знакомой тропе, которую они помнили лучше, чем мой разум. Внезапно я остановилась. Впереди, в тени колонны, стоял человек. Высокий, худой, с лицом, похожим на посмертную маску — строгим, безжизненным, но пугающе осознанным. Его одежды были темными, с вышитыми золотом символами, которые я узнавала, хотя никогда не изучала. — Жрица, — произнес он, и его голос был подобен шороху песка в пустыне. — Или мне следует называть тебя "предательница"? Я отступила на шаг, чувствуя, как клеймо на шее начинает пульсировать болью. — Эхнатон, — произнесла я с холодной уверенностью. Его имя не было для меня новым, оно вызывало лишь отвращение. — Даже без воспоминаний ты узнаёшь меня, — он вышел из тени, и я увидела его глаза — черные, как безлунная ночь, но с искрами, напоминающими далекие звезды. — Связь сильнее, чем я думал. Я не отступила. Я уже встречала его с тех пор, как очнулась в этом мире. Он уже пытался морочить мне голову, представляясь освободителем. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла — только торжество охотника, загнавшего добычу в угол. — Ты помнишь больше, чем показываешь, — он сделал шаг ко мне. — Это хорошо. Это значит, что твоя кровь уже пробуждается. Твоя истинная сущность. Я не отступила, хотя каждая клетка моего тела кричала об опасности. — Что вы хотите от меня? — То же, что и всегда, — он протянул руку, почти касаясь моего лица. — Твою силу. Твою кровь. Твоих детей. При упоминании детей что-то вспыхнуло внутри меня — не страх, не гнев, а первобытная ярость матери, готовой разорвать на части любого, кто угрожает её потомству. — Вы не прикоснетесь к ним, — прошипела я, и собственный голос показался мне чужим — низким, вибрирующим, с отзвуком чего-то нечеловеческого. Эхнатон не испугался. Наоборот, его глаза вспыхнули, как будто я сказала именно то, что он хотел услышать. — Вот она, — прошептал он почти благоговейно. — Кровь нага. Истинная сила, которую Асхем пытается контролировать своим ядом и клеймом. Но он не может. Никогда не мог. Даже когда взял тебя силой, даже когда пометил тебя, как скот — ты никогда не принадлежала ему полностью. Он сделал еще один шаг, и теперь я чувствовала его дыхание на своей коже — пахнущее древними травами и чем-то металлическим, похожим на кровь. — Ты знаешь, кто ты на самом деле? — спросил он, и его голос проникал прямо в мой разум, минуя уши. — Ты не просто жрица. Ты — воплощение. Рожденная от союза человека и нага. Полукровка, способная соединить два мира. Вот почему Асхем желал тебя. Вот почему Рахотеп любил тебя. Вот почему твои дети были особенными. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. — Мои дети… они… — Они были как ты, — Эхнатон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то змеиное. — Носители древней крови. Ключи к вратам между мирами. Вот почему Асхем не мог допустить, чтобы они жили. Вот почему он… Внезапно выражение его лица изменилось. Он отступил, прислушиваясь к чему-то, что я не могла услышать. — Он идет, — прошипел Эхнатон, и его лицо исказилось от ненависти. — Чувствует, что ты в опасности. Что ты близка к истине. Он схватил меня за запястье, и его прикосновение было холодным, как лед: — Слушай меня, жрица, — его голос стал мягче, соблазняющим. — Я уже говорил тебе однажды, но ты не поверила. Асхем лжет тебе. Он всегда лгал. Он не защищал тебя — он был тем, кто пролил кровь твоих детей на алтаре. Он был тем, кто заставил тебя выбирать между любовью и долгом. И ты выбрала любовь. Ты выбрала Рахотепа, хотя Асхем уже владел твоим телом. И за это Асхем уничтожил все, что ты любила. Слова обрушились на меня, как удары плети, хотя я уже слышала их раньше. Перед глазами вспыхнули образы — кровь на алтаре, крики детей, Рахотеп, пытающийся защитить их, и Асхем… с клинком, испачканным красным. — Ты уже пытался убедить меня в этом, — прошептала я, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Но сейчас… сейчас я начинаю видеть правду. — Спроси его сам, — Эхнатон отпустил мое запястье и отступил в тень. — Спроси, почему он убил твоих детей. Спроси, почему он проклял тебя на вечные перерождения без памяти. Спроси, почему он не может отпустить тебя даже сейчас. И он исчез — не как человек, а как видение, растворившись в воздухе, оставив после себя лишь холод и запах древних трав. Я упала на колени, чувствуя, как внутри что-то рвется — не ткань, не мышцы, а само время. Воспоминания обрушились на меня лавиной — не фрагменты, а целые сцены из жизни, которая не была моей, но одновременно была. Я, стоящая перед алтарем в белых одеждах жрицы. Рахотеп, прижимающий меня к себе в тайном саду храма. Мое тело, тяжелое от беременности. Рождение близнецов — мальчика и девочки, похожих и разных одновременно. Страх быть обнаруженными. Радость материнства. И Асхем… смотрящий из тени, с глазами, полными желания и ненависти. А потом — кровь. Крики. Алтарь, на котором лежат двое детей. Рахотеп, пытающийся остановить ритуал. Я, кричащая, умоляющая. И Асхем с клинком, произносящий слова проклятия. "Если не можешь принадлежать мне, не будешь принадлежать никому. Ни в этой жизни, ни в следующей. Вы все будете моими. Навсегда." Я не знала, сколько времени провела, стоя на коленях. Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки. Внутри была только пустота — огромная, звенящая, как покинутый храм. А потом я почувствовала его. Не шаги, не дыхание — его присутствие. Оно заполнило коридор, как темная вода заполняет впадину. Я медленно подняла голову. Асхем стоял передо мной — не человек, но и не полностью змей. Его кожа была покрыта чешуей, глаза горели вертикальными зрачками, а за спиной извивался хвост, оставляющий трещины на мраморном полу. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела не только гнев, не только желание, но и что-то еще — страх. Страх, что я вспомнила. Что я знаю. — Ты убил их, — проговорила я, и эти слова были не вопросом, а обвинением. — Ты убил моих детей. Хотя имел моё тело, хотя брал меня силой, как жрицу… ты не мог вынести, что моё сердце принадлежало другому. Его лицо исказилось, как будто я ударила его. Он сделал шаг ко мне, и мрамор под его ногами треснул от силы. — Они не должны были родиться, — прошипел он, и его голос был полон боли, которая не имела права на существование. — Ты была моей. Только моей. Я брал твоё тело, но хотел твою душу. А ты отдала её ему. Я поднялась на ноги, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то древнее — не страх, не гнев, а сила, о которой я не подозревала. — Я никогда не была твоей, — мой голос звучал спокойно, хотя внутри бушевал ураган. — Я служила храму. Богине. Я могла принадлежать тебе телом, но не душой. Ты никогда не пытался по-настоящему завоевать меня — только подчинить. Только сломать. Асхем зарычал, и звук этот был подобен грому, раскалывающему небо: — Ложь! Всё это ложь! Я любил тебя! А ты была одурманена зельем Рахотепа и Эхнатона! Ты не помнишь, как приходила ко мне тайком? Как мы клялись друг другу в вечной любви? Как зачали наших детей не в насилии, а в страсти? Я замерла, потрясённая его словами. В них было столько боли, столько искренности… могло ли это быть правдой? Могли ли мои воспоминания быть ложными? — Если ты так любил меня, — сказала я тихо, — то почему сейчас ты обращаешься со мной как с рабыней? Почему берёшь силой, а не пытаешься напомнить мне о нашей любви? Он замер, словно мои слова физически остановили его. Я видела, как в его глазах сменяются эмоции — гнев, боль, отчаяние, и снова гнев. — Ты можешь владеть моим телом, — сказала я тихо. — Можешь пометить мою кожу. Можешь отравить мою кровь своим ядом. Но мое сердце… мою душу… ты никогда не получишь. Потому что я помню. Я все помню. Он замер, словно мои слова физически остановили его. Я видела, как в его глазах сменяются эмоции — гнев, боль, отчаяние, и снова гнев. — Ты думаешь, что знаешь правду? — прошипел он. — Ты думаешь, что Эхнатон рассказал тебе все? Он лжет! Он всегда лгал! Он и Рахотеп… они вместе обманули тебя. — Тогда расскажи мне сам, — я сделала шаг к нему, чувствуя, как яд в моей крови начинает бурлить от близости своего создателя. — Расскажи, почему ты убил моих детей. Почему ты проклял нас всех на вечные перерождения. Почему ты не можешь просто отпустить меня. — Я НЕ УБИВАЛ ИХ! — его рык сотряс стены, а глаза вспыхнули яростным огнем. — Они МОИ ДЕТИ! МОЯ КРОВЬ! МОЯ ПЛОТЬ! Я ЧУВСТВОВАЛ ИХ ЕЩЁ ДО РОЖДЕНИЯ! Его слова ударили меня, как физический удар, заставив отшатнуться. В его голосе была не просто злость — в нём звучала боль отца, потерявшего детей. Чистая, неподдельная, раздирающая. — Ты можешь ненавидеть меня за то, что я делаю с тобой сейчас, — голос сорвался до хриплого шёпота. — За яд, клеймо и попытку отнять выбор. Этому нет оправдания. Но в той жизни ты сама выбрала меня, а дети были нашими. Эту правду узнаёт моя кровь, даже когда память лжёт. Эти слова ударили меня сильнее, чем любой физический удар. Слишком много противоречий, слишком много лжи с обеих сторон. Кому верить? Собственным искаженным воспоминаниям? Эхнатону, чьи глаза горели жаждой власти? Или Асхему, чудовищу, которое утверждало, что любило меня? — Я не знаю, что правда, а что ложь, — прошептала я, чувствуя, как внутри разрастается пустота. — Я не знаю, кому верить. Рахотеп в моих воспоминаниях… он был добрым, нежным. А ты — жестоким, властным. — Проклятие показывает мне несовместимые картины: в одной я похищаю тебя, в другой освобождаю из рабства Рахотепа; в одной ты ненавидишь меня, в другой становишься моей женой. Я не знаю, каким воспоминаниям верить. Но, когда думаю о детях, связь отвечает: они мои. Наши. Асхем смотрел на меня, и в его взгляде была такая боль, что на мгновение я почти пожалела его. — Потому что без тебя… я не существую, — прошептал он, и эти слова были подобны признанию, вырванному из самых глубин его души. Я покачала головой, отступая от него: — Мне нужно время. Мне нужно… подумать. Слишком много лжи, слишком много недосказанного. И я должна найти истину сама, а не принимать чужие слова на веру. Я видела, как его лицо исказилось от ярости и отчаяния одновременно: — У нас нет времени! Эхнатон уже начал ритуал! Если ты не сделаешь правильный выбор… — Какой выбор? — мой голос сорвался. — Между тобой и Рахотепом? Между любовью и долгом? Между правдой и ложью, когда я не знаю, где что? — Между памятью и сердцем, — ответил он тихо, и в этих словах было больше истины, чем во всем, что я слышала до сих пор. Я отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза. Слишком много сомнений, слишком много противоречий. Я стояла на перепутье, где каждая дорога могла привести либо к спасению, либо к гибели. И в этот момент я поняла, что правда была гораздо страшнее, чем я могла представить. И что выбор, который мне предстоит сделать, будет стоить не только моей жизни, но и жизни всех, кого я когда-либо любила. Даже если я не помню их имен. Глава 14. Ритуал подчинения Наталья Ночь плыла над Т'Сар-Ассет как чёрная вдова, оставляя за собой шлейф тревоги и безмолвного страха. После встречи с Асхемом я не нашла покоя — в голове скрежетали обрывки чужих воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, каждый из которых отражал другую правду. В каких-то я видела себя в объятиях Рахотепа, в других — стоящей на коленях перед Асхемом. Ложь и правда перемешались, как песок и кровь, образуя густую, вязкую массу, в которой тонул разум. Я вернулась в свои покои, чувствуя, как клеймо на шее пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Яд Асхема в моей крови словно сошёл с ума — то затихал до шёпота, то вскипал раскалённой лавой, заставляя тело выгибаться в беззвучном крике. Моя кожа стала сверхчувствительной, каждое прикосновение простыни ощущалось как удар плети. Кому верить? Асхему, который признавал жестокость в этой жизни, но утверждал, что когда-то освободил и любил меня? Или призрачным воспоминаниям о Рахотепе, которые таяли, стоило попытаться рассмотреть его лицо? Погрузившись в беспокойный сон, я проснулась от ощущения чужого присутствия. Комната была залита лунным светом, превращавшим мрамор пола в замёрзшее озеро. В углу, как тень, неподвижно стояла фигура. — Кто здесь? — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо для той, чьё сердце колотилось как испуганная птица. — Та, кто знает истину, — голос был женским, глубоким, словно идущим из колодца веков. — Та, кто видела твоё падение тысячи лет назад. Она вышла из тени, и лунный свет обрисовал её силуэт — высокая, сухая, как высушенный временем стебель лотоса. Её лицо было резким, с заострёнными чертами, похожими на иероглифы, высеченные на камне. Глаза — два омута, наполненных ядом и безразличием. — Неферах, — имя всплыло в памяти само, как труп, поднимающийся со дна реки. — Ты помнишь, — она не спрашивала, а констатировала, и в её тоне было что-то, от чего холодела кровь. — Что ещё ты помнишь, предательница? Я поднялась с ложа, ощущая, как все мышцы напрягаются в ожидании опасности. — Ты служила храму, — сказала я, пытаясь собрать осколки воспоминаний в единую картину. — Ты была… жрицей. Как и я. — Я была Верховной Жрицей до тебя, — её голос затвердел, как смола на солнце. — Я служила храму Исиды полвека, пока не появилась ты — юная, с кожей как молоко и глазами, полными невинности. Ты, которая так быстро забыла свои клятвы богине. Она сделала шаг ко мне, и я почувствовала запах — старый, пыльный, с нотами бальзамических масел и чего-то ещё… яда. — Я пришла завершить то, что должно было свершиться тысячи лет назад, — в её руке появился маленький нож из чёрного обсидиана. — Я пришла освободить тебя от власти двух змей, которые разрывают твою душу. — Асхема и Рахотепа? — прошептала я, отступая к стене. Неферах рассмеялась, и её смех был похож на треск сухих веток под ногами. — Ты до сих пор не понимаешь. Это не они владеют тобой. Это ты владеешь ими. Твоя кровь, твоя сущность — вот что делает тебя такой ценной. Вот что заставляет их желать тебя до безумия. Она вытянула руку, и в воздухе возникли символы — древние, светящиеся тусклым синим светом. Я узнала их, хотя никогда не видела раньше. Иероглифы силы. Руны подчинения. — Что ты делаешь? — мой голос дрогнул. — То, что следовало сделать давно, — она начала читать заклинание, и каждое слово ложилось в воздух тяжёлым камнем. — Я сломаю твою связь с Асхемом и Рахотепом. Сделаю тебя тем, чем ты должна была быть — марионеткой в руках истинной власти. Я попыталась отступить, но обнаружила, что не могу пошевелиться. Моё тело застыло, словно превратилось в камень. Только глаза всё ещё могли двигаться, в ужасе наблюдая, как Неферах подходит ближе, поднимая обсидиановый нож. — Ты думаешь, Асхем твой господин? Ты думаешь, что его яд, его клеймо — это власть? — она провела пальцем по моей шее, где пульсировала метка. — Он лишь играет в могущество. Настоящая власть — у тех, кто контролирует его. У тех, кто может обратить его ярость в оружие. Она поднесла нож к моей груди, прямо над сердцем, и я почувствовала холод металла сквозь тонкую ткань одежды. — После ритуала ты станешь пустой оболочкой, — прошептала она. — Прекрасной, послушной куклой. Ты будешь смотреть на Асхема глазами, полными обожания. Будешь выполнять каждую его прихоть. Будешь принадлежать ему телом и душой. Её глаза блеснули в лунном свете: — А через тебя я буду контролировать его. Каждое его решение, каждую мысль, каждый вздох. Он будет думать, что наконец завоевал тебя, но на самом деле — это я завоюю его. Она начала петь — низко, гортанно, на языке, который был древним ещё до рождения первых пирамид. И с каждым словом я чувствовала, как что-то внутри меня начинает меняться. Словно невидимые руки проникали под кожу, перебирая воспоминания, эмоции, саму сущность, как струны арфы. Клеймо на шее запульсировало с новой силой, превращая боль в нечто живое, дышащее. Яд в крови закипел, разрывая вены изнутри. Я хотела закричать, но не могла издать ни звука. Мир перед глазами поплыл, теряя очертания, растворяясь в тумане агонии. И вдруг — вспышка. Не света, но памяти. Настолько яркая, что на секунду я ослепла от её силы. Я увидела храм — не руины, а живой, дышащий, полный благовоний и шёпота молитв. Я стояла перед алтарём в одеждах рабыни, с ошейником, украшенным символами дома Рахотепа. В углу я видела своего господина — брата фараона, с лицом, искажённым гневом. Он кричал на кого-то, кого я не могла видеть. И вдруг двери храма распахнулись. Вошёл Асхем — величественный, яростный, его глаза горели нечеловеческим огнём. Стражники склонились перед ним, но он не обратил на них внимания. Его взгляд был прикован ко мне. — Она моя по праву крови, — произнёс он, и его голос заставил колонны дрожать. — Я забираю её. Рахотеп встал между нами: — Она моя рабыня, брат. Ты не можешь нарушать законы, даже будучи фараоном. Асхем рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья: — Я — закон. И она будет моей. И в этот момент воспоминание раскололось, как разбитое зеркало, а меня вернуло в реальность мощным ударом боли. Неферах продолжала ритуал, не замечая моего внутреннего смятения. Но что-то изменилось. Яд в моей крови, клеймо на шее — они реагировали не так, как она ожидала. Вместо того чтобы подчинить меня её воле, они словно создавали щит, барьер между мной и её магией. — Что происходит? — прошипела она, замечая, что её заклинания не дают нужного эффекта. — Почему ты сопротивляешься? Я не сопротивлялась — по крайней мере, не сознательно. Но внутри меня что-то древнее, глубже моей человеческой сущности, отвечало на зов. Кровь нага, о которой говорил Эхнатон. Сила, которая делала меня ценной для обоих братьев. Неферах усилила ритуал, её голос поднялся до крика, слова заклинания стали острыми, как кинжалы, впиваясь в моё сознание. Но чем сильнее она давила, тем мощнее становилась ответная реакция внутри меня. Я почувствовала, как связь с Асхемом — тот самый яд, то самое клеймо, которые я так ненавидела — парадоксальным образом становятся моей защитой. Они трансформировались, меняли свою природу прямо внутри меня. Не цепи, сковывающие волю, а нити, связывающие нас на каком-то ином, более глубоком уровне. И вдруг — освобождение. Я могла двигаться. Мои руки, ноги, голос — всё снова подчинялось мне. Я сделала шаг назад, прочь от Неферах, которая смотрела на меня с неприкрытым ужасом. — Что ты сделала? — прошептала она. — Какую магию ты использовала? — Никакую, — мой голос звучал странно, с новыми, не принадлежащими мне нотами. — Это не я. Это связь. Она отступила, её лицо исказилось от ярости и страха: — Это невозможно. Ритуал должен был работать! Он должен был подчинить тебя мне! — Но ты не учла одного, — я сделала шаг к ней, ощущая, как внутри разгорается что-то новое, тёмное и одновременно яркое. — Нельзя контролировать то, что уже связано другой силой. Неферах поднялась на цыпочки, словно готовясь к прыжку: — Тогда я уничтожу тебя. Если нельзя контролировать — значит, нужно убрать. Она бросилась на меня с обсидиановым ножом, целясь в горло. Но моё тело отреагировало само, с быстротой, которой я не ожидала от себя. Я уклонилась, схватила её за запястье и с силой вывернула руку. Нож упал на мраморный пол с мелодичным звоном. Неферах закричала — не от боли, а от гнева. Её глаза засветились нечеловеческим светом, а кожа начала меняться, покрываясь чешуёй. — Ты думаешь, что только у тебя есть кровь древних? — прошипела она. — Я служила нагам задолго до твоего рождения! Она вырвалась из моей хватки с нечеловеческой силой и отпрыгнула к стене. Её тело начало трансформироваться — руки удлинились, пальцы превратились в когти, изо рта показались два изогнутых клыка, с которых капал яд. Я замерла, чувствуя, как мой собственный страх смешивается с чем-то ещё — возбуждением, инстинктом, похожим на жажду битвы. Клеймо на шее горело огнём, яд в крови превратился в жидкое пламя, циркулирующее по венам. И я поняла, что тоже меняюсь. Моя кожа стала тоньше, почти прозрачной, с проступающим узором вен. Зрение обострилось — я видела каждую трещину в мраморе, каждую пылинку в воздухе. Запахи стали резче, насыщеннее. И внутри — глубже, чем мог проникнуть любой нож, — я чувствовала связь. С Асхемом. С его яростью, его силой, его сущностью. Неферах бросилась на меня снова, теперь уже полностью преобразившись в нечто среднее между человеком и змеёй. Её когти оставили глубокие борозды на моей коже, но боли я не почувствовала — только жар, словно моя кровь заменилась расплавленным металлом. Мы сцепились в смертельном танце — она с яростью тысячелетней ненависти, я с силой, которую не понимала, но инстинктивно использовала. Мрамор под нашими ногами трескался, колонны дрожали от мощи столкновения. И внезапно — новая вспышка памяти. Ещё более яркая, ещё более болезненная. Я на алтаре, обнажённая, покрытая маслами и специями. Уже не в покоях Рахотепа, а во дворце Асхема. Моё тело покрыто синяками и следами плети — наказание за сопротивление. Напротив — Асхем, его глаза смотрят на меня с жестокостью и одновременно — с какой-то болезненной одержимостью. Я вижу, как Асхем наклоняется ко мне, его пальцы сжимаются на моём горле, почти перекрывая дыхание: — Ты забудешь его, — шепчет он. — Забудешь всё, кроме меня. И я слышу свой голос, полный ненависти и страха: — Никогда. Я никогда не буду твоей по-настоящему. Асхем вонзает клыки в мою шею, и я кричу от боли. Его яд растекается по моим венам, делая тело безвольным, но разум остаётся моим. — Ты уже моя, — шепчет он, его губы в моей крови. — Только моя. И дети, которых ты носишь — тоже мои. А за дверью, я знаю, стоит Рахотеп, бессильный вернуть меня, его глаза полны слёз. Я слышу его шёпот сквозь дерево: "Я верну тебя. Клянусь, я верну тебя." Воспоминание оборвалось так же внезапно, как и началось. Я снова была в своих покоях, сражаясь с Неферах. Но теперь я понимала больше — не всё, но достаточно, чтобы знать: Асхем не лгал мне. По крайней мере, не во всём. Неферах почувствовала моё замешательство и воспользовалась им, вонзив когти мне в плечо. Боль пронзила тело, но вместе с ней пришла и ярость — не моя, его. Асхема. Я чувствовала его гнев, текущий по нашей связи, как электрический ток. — Он почувствовал, — прошипела Неферах, отпрыгивая назад. — Он идёт сюда. Но будет слишком поздно. Она вытянула руки, и из её пальцев вырвались потоки тёмной энергии. Они окружили меня, сжимаясь, как кольца гигантского змея. Я почувствовала, как воздух выходит из лёгких, как рёбра начинают трещать под давлением. — Я не могу контролировать тебя, — шипела она, — но я могу уничтожить. И когда он придёт, он найдёт лишь твой труп. Это сведёт его с ума. Сделает уязвимым. Готовым к тому, чтобы наконец подчиниться истинным хозяевам. Кольца сжимались, и я понимала, что умираю. Перед глазами поплыли чёрные пятна, сознание начало угасать. Но в этот момент что-то произошло — клеймо на шее вспыхнуло с такой силой, что свет пробился сквозь кожу. Яд в крови превратился в пламя, сжигающее тёмную магию Неферах. Её заклинание дрогнуло, кольца начали распадаться. Я упала на колени, хватая ртом воздух, а она отшатнулась, глядя на меня с неприкрытым ужасом. — Невозможно, — прошептала она. — Ты не можешь быть настолько связана с ним. Это противоречит всем законам магии! Но это было возможно. Я чувствовала его — не просто как присутствие, а как часть себя. Его ярость, его силу, его волю. Они текли внутри меня, смешиваясь с моей собственной сущностью, создавая нечто новое, более мощное, чем мы оба по отдельности. И в этот момент стена покоев взорвалась. В облаке пыли и осколков мрамора стоял он — Асхем. Не человек, не змей, а нечто среднее — покрытый чешуёй, с горящими глазами, с хвостом, который с силой ударял по полу, разбивая плиты в пыль. Его взгляд упал на Неферах, и в нём было столько ярости, что воздух, казалось, загустел от неё. — Ты посмела, — даже не голос — рычание, от которого вибрировали стены. — Ты посмела коснуться того, что моё. Неферах не отступила. Наоборот, она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза: — Она не твоя, мой фараон. Она никогда не была твоей. Она — инструмент, ключ к власти, которую ты не достоин держать. — Лгунья, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Предательница. Ты забыла свои клятвы. Забыла, кому служишь. — Я служу истинным повелителям, — ответила она, и в её голосе зазвучала нота безумия. — Тем, кто был до тебя. Тем, кто будет после. Тем, кто дал нам силу и кровь. И они не позволят такой, как она, — Неферах указала на меня, — осквернять наш род. Асхем рассмеялся, и его смех был подобен раскату грома: — Ты ничего не понимаешь, старая змея. Она не оскверняет. Она очищает. Она — то, что должно было произойти тысячи лет назад, если бы не ты и тебе подобные. Он сделал ещё один шаг, и мрамор под его ногами треснул: — И за это ты заплатишь. Как и все, кто встанет между нами. Неферах атаковала — не его, меня. В последнем отчаянном броске она метнула нож, целясь мне в сердце. Я не успевала увернуться, не могла защититься. Видела лишь блеск металла, летящего прямо в грудь. Но он был быстрее. Асхем оказался между нами, принимая удар на себя. Нож вошёл в его плечо, и чёрная кровь хлынула на мрамор. Неферах воспользовалась моментом, чтобы броситься к окну. Уже на подоконнике она обернулась, её лицо искажено ненавистью: — Это не конец, жрица. Ты думаешь, он защитит тебя? Он не смог тогда, не сможет и сейчас. Когда придёт время, ты узнаешь, что настоящее проклятие — не его любовь, а твоя собственная кровь. И она исчезла в ночи, оставив нас одних в разрушенных покоях. Асхем Я чувствовал её боль как свою — каждый удар, каждый порез, каждый вздох агонии. Она была частью меня, связанная не просто ядом и клеймом, а чем-то более глубоким, древним, тем, что существовало до нас и будет существовать после. Когда я ворвался в её покои и увидел Неферах, трансформировавшуюся в свою истинную форму, ярость затопила меня с такой силой, что я потерял человеческий облик. Моя кожа покрылась чешуёй, когти удлинились, хвост, обычно скрытый, развернулся во всей своей мощи. Я хотел разорвать предательницу на части, но она была быстра. И коварна. Её последняя атака была направлена не на меня — на Наталью. И я не раздумывал ни секунды, закрывая её своим телом. Боль от ножа была ничтожной по сравнению с болью от мысли, что я мог потерять её. Снова. Как тысячи лет назад, когда я не успел защитить её от Рахотепа и Эхнатона. Когда я не смог спасти наших детей. Неферах сбежала, и мы остались одни. Я повернулся к Наталье, ожидая увидеть в её глазах привычный страх, отвращение, ненависть. Но вместо этого я увидел… замешательство. И что-то ещё, чего не видел с тех пор, как она очнулась в этом мире, не помня прошлого. Любопытство. Сомнение. Может быть, даже проблеск… нет, не может быть. Я не смел надеяться. — Ты ранен, — сказала она тихо, глядя на нож, всё ещё торчащий из моего плеча. Я выдернул его одним движением, не обращая внимания на боль: — Это ничто. Я исцелюсь. Она сделала шаг ко мне, и я замер, боясь спугнуть её, как дикого зверя. — Я видела… воспоминания, — её голос был неуверенным, словно она сама не до конца понимала, что хочет сказать. — Не всё. Фрагменты. О тебе. О Рахотепе. Моё сердце пропустило удар: — Что ты видела? — Храм, — она смотрела куда-то сквозь меня, словно снова переживая видение. — Я была жрицей. Ты пришёл ко мне не как фараон, а как… мужчина. Я помнил тот день так ясно, словно это было вчера. Тот день, когда я впервые признался ей в своих чувствах. Не как правитель, требующий подчинения, а как мужчина, просящий любви. — Это было до проклятия, — сказал я тихо. — До того, как Эхнатон раздробил прошлое и смешал правду с ложью. Она посмотрела на меня, и в её глазах была растерянность: — Но я вижу себя рабыней Рахотепа, — её голос дрогнул. — Вижу, как ты уводишь меня. Это было спасение или новое пленение? Я отвернулся, не в силах выдержать её взгляд: — Ты действительно была пленницей Рахотепа, — ответил я после долгой паузы. — Защита Исиды не позволяла ему прикоснуться к тебе. Я разорвал его право на тебя и отвёл в храм. А дальше память двоится: проклятие убеждает меня, что я присвоил тебя, но другие обрывки показывают месяцы ожидания и твою руку, добровольно протянутую мне у алтаря. Я сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести самую горькую правду: — В этой жизни я поверил самой страшной версии прошлого и сделал её реальностью, — признался я. — Держал тебя силой, отравил, пытался подчинить. Я повторил преступление Рахотепа, хотя когда-то спас тебя от него. Я снова посмотрел на неё, не скрывая боли: — Я был жесток с тобой сейчас. Ни проклятие, ни потерянная память этого не оправдывают. Если правда вернётся, она не обяжет тебя простить меня. Она молчала, поглощённая осознанием моих слов. Я видел, как в её глазах мелькали тени сомнений, обрывки воспоминаний, борьба между тем, что она помнила, и тем, что я говорил. — Кто она? — я указала в сторону окна, через которое сбежала Неферах. — Кем она была для тебя? — Жрица, — ответил он коротко. — Неферах служила старому культу и ненавидела тебя за силу Исиды. Она знала, что ты была пленницей Рахотепа, а затем стала свободной жрицей и моей женой. Поэтому ей было выгодно поддерживать ложь о том, что освобождения никогда не было. Он сделал шаг к ней, борясь с желанием коснуться её лица: — Они были частью меня. Я чувствовал их даже до рождения. И я бы никогда, никогда не причинил им вреда, что бы тебе ни говорили. Они были моими. Рахотеп не имел на них никаких прав, как не имел прав на тебя. — Тогда кто? — её голос задрожал. — Кто убил их? Кто создал проклятие? Я смотрел на неё, зная, что правда может оказаться слишком тяжёлой: — Эхнатон создал проклятие, а Рахотеп помог ему, — сказал я. — Брат не смирился, что ты освободилась, выбрала меня и носишь наших детей. Он открыл Эхнатону путь к храму и помог подменить наши воспоминания. Я не смог закончить. Воспоминание было слишком болезненным даже спустя тысячелетия. — Рахотеп хотел вернуть над тобой власть, — продолжил я, сжимая кулаки. — Эхнатон хотел тебя и мой трон. Вместе они превратили нашу любовь в обвинение, а детей — в орудие мести. — Что он сделал? — прошептала она, словно боясь услышать ответ. — Он приказал уничтожить всё наше племя, — мой голос опустился до шёпота. — Не просто убить детей. Уничтожить всех. Включая тебя. Тебя… и меня. Её глаза расширились от ужаса: — Нет… это не может быть правдой! — Эхнатон убил детей и начал ритуал, а Рахотеп дал ему доступ к храму и стражникам. Потом они схватили тебя, а меня похоронили заживо. Уже в саркофаге проклятие заставило меня поверить, будто всё случилось из-за моей жестокости и будто я сам привязал твою душу. — И что случилось с детьми? — её голос дрожал. — Души детей стали частью ритуала Эхнатона — ни живыми, ни мёртвыми. Перед заточением я успел приказать Сетнахту и верным жрецам спрятать их тела. Из саркофага я мог лишь поддерживать защитную печать, надеясь однажды вернуть их. Она опустилась на колени, её плечи задрожали от беззвучных рыданий. Я хотел подойти, обнять её, утешить. Но боялся, что моё прикосновение только усилит её боль. Она подняла лицо, мокрое от слёз: — Каким должен быть мой выбор? Что я должна сделать, чтобы всё исправить? Я покачал головой: — Если бы я знал, Наталья. Если бы я знал. И в этот момент что-то изменилось. Воздух между нами словно наэлектризовался. Её клеймо — моё клеймо на её коже — начало светиться тусклым красным светом. Яд в её крови — мой яд — отозвался, я чувствовал его движение через нашу связь. Но это была не боль, не подчинение. Это было… соединение. На уровне глубже физического, глубже даже магического. Словно наши души, разделённые тысячелетиями боли и страдания, на мгновение соприкоснулись. И в этот краткий миг я увидел проблеск того, что когда-то было между нами. Любви, сложной и противоречивой, но настоящей, как подземные реки Т'Сар-Ассет. Связи, которую не могли разорвать ни жестокость, ни ненависть, ни сама смерть. А затем — видение. Такое яркое, что на мгновение реальность исчезла. Она стояла передо мной в одеждах рабыни, но не во дворце, а на пустынном берегу чёрного озера. В её руках — две фигурки: мальчик и девочка, наши дети, но не из плоти и крови, а из света и тени. "Я вернусь за ними," — её голос, но не из настоящего, а из какого-то другого времени. — "Я найду их. Я освобожу их. И тебя… тебя тоже." А затем видение исчезло, оставив нас в разрушенных покоях, среди обломков и пыли. — Что это было? — прошептала она, и я понял, что она видела то же, что и я. — Обещание, — ответил я. — Или пророчество. Я не знаю. Она поднялась на ноги, её лицо приобрело новое выражение — не страха или ненависти, а решимости: — Я должна узнать больше. Я должна вспомнить всё. Не только то, что ты говоришь, и не только то, что показывают мои искажённые воспоминания. Я должна найти правду. Я кивнул, зная, что не могу возразить: — Ты права. Но будь осторожна. Эхнатон и Неферах не остановятся. Они попытаются использовать твоё замешательство против тебя. Против нас. — Почему? — спросила она. — Чего они хотят на самом деле? Я посмотрел на неё долгим взглядом: — Власти. Бессмертия. Того же, чего хотят все. Но для этого им нужны мы. Ты и я. И наши дети. Кровь и плоть нага, связанные любовью и проклятием. Я сделал шаг к двери, понимая, что должен уйти, пока ещё в силах сдерживать себя: — Отдыхай. Восстанавливайся. После ритуала Неферах твоё тело и разум нуждаются в покое. Она кивнула, но когда я уже был у порога, окликнула меня: — Асхем! Я обернулся, и моё сердце сжалось от звука моего имени на её губах. — Я не знаю, могу ли верить тебе, — сказала она тихо. — Не знаю, что правда, а что ложь. Но… спасибо. За то, что спас меня сегодня. Я склонил голову, не доверяя своему голосу для ответа. А затем вышел, оставив её одну с новыми вопросами и первыми проблесками истины. Когда я шёл по коридору, проклиная себя за слабость, за то, что не мог просто взять то, что считал своим, я заметил странное ощущение. Яд, который я вложил в неё, менялся. Трансформировался. Из оружия контроля превращался во что-то иное — канал связи, живую нить между нами. И я не знал, радоваться этому или бояться. Потому что если наша связь становится сильнее, если она начинает чувствовать меня так же, как я чувствую её… что случится, когда она узнает всю правду? Правду о том, что я тогда считал проклятие своим выбором, своей местью и своим грехом. Теперь я начинал понимать: даже чувство вины могло быть вложено в меня Эхнатоном.

Глава 15

Глава 15

Три дня я провела, скрываясь в библиотеке храма — пыльном помещении, забытом слугами и игнорируемом стражей. Жрецы редко заходили сюда, предпочитая заучивать свои знания, а не записывать их. Свитки черными змеями свисали с полок, покрытые пылью и паутиной. Я сбивала пальцы, разворачивая хрупкие пергаменты, пытаясь найти хоть что-то — оружие, яд, заклинание, способное убить нага. После откровений Асхема меня преследовали кошмары. Я видела разрушенный город, раскопанные могилы, наших детей с перерезанными глотками. Я слышала крики и плач, ощущала запах горящей плоти и тот особый металлический привкус, который бывает, когда кровь стоит в воздухе туманом. И в каждом сне Рахотеп убивал меня, а потом Асхема — заживо закапывал в пустыне, смеясь. Но хуже всего было ощущение, что эти сны — не просто кошмары. Воспоминания. Моя прошлая смерть. Смерть моих детей. — Ты не выглядишь здоровой, госпожа, — Меритатен принесла мне воду, когда я почти потеряла сознание от духоты. — Может, стоит отдохнуть? — Нет времени, — я сглотнула горькую слюну, открывая очередной свиток. — Я должна найти способ. — Способ убить господина? — её шёпот был тише шелеста пергамента, но я вздрогнула. — Не говори так, — я оглянулась, словно стены имели уши. — Он всё чувствует. Он знает… всё. Меритатен нервно сжала и разжала пальцы: — Это правда, — признала она. — Но в последние дни он… странный. После того ритуала с Неферах. Я слышала, как слуги шепчутся. Говорят, он часами сидит в своих покоях, просто смотрит в стену. Жрецы боятся подходить к нему. Даже стража ходит тихо, как мыши. Я прислушалась к своим ощущениям. Клеймо на шее пульсировало, но не так болезненно, как раньше. Яд в крови не жёг вены, а словно… тлел тихим пламенем, подобно углям забытого костра. — Знаешь, почему я хочу его смерти? — спросила я тихо, не глядя на служанку. — Потому что он взял тебя силой? Держит как рабыню? — предположила она. — Нет, — я покачала головой. — Потому что только его смерть освободит наших детей. Только она разорвёт проклятие, которое держит нас всех. Меритатен посмотрела на меня с тревогой: — Каких детей, госпожа? У тебя нет детей. Я не ответила. Она не поняла бы. Никто не понял бы, кроме Асхема. И это была самая жестокая ирония — единственный, кто мог разделить мою боль, был тем, кто причинил её. В третий день я нашла то, что искала. Маленькая запись на полях древнего текста о богах нагов: "Клинок из небесного металла, что падает со звёзд. Единственное, что может пронзить сердце нага, разделить его душу и плоть." Рядом был схематичный рисунок — кинжал с изогнутым лезвием и рукоятью в виде змеи, пожирающей свой хвост. — Этот кинжал, — я показала рисунок Меритатен. — Где его можно найти? Она побледнела: — Храм Неферах, — прошептала она. — Хранилище священных артефактов. Никто не может войти туда, кроме верховной жрицы. Говорят, что те, кто пытается, сгорают заживо. Я улыбнулась, впервые за много дней: — Неферах больше нет. Она сбежала. А я… я рабыня фараона. Меня защищает его магия. — Это самоубийство, госпожа, — Меритатен взяла меня за руку. — Даже если ты найдёшь кинжал, как ты подойдёшь к нему? Он чувствует каждый твой шаг. Он знает каждую твою мысль. — Не все, — я покачала головой. — Яд в моей крови… после ритуала Неферах он изменился. Связь стала другой. Я чувствую это. И могу использовать. Мне нужны травы, Меритатен. Особые травы из сада Исиды. Ты можешь достать их? Она смотрела на меня с ужасом и восхищением: — Могу, госпожа. Но если он узнает… — Он не узнает, — я сжала её руку. — А если узнает, я скажу, что приказала тебе. Ты просто выполняла волю госпожи. Меритатен ушла, а я продолжила читать, изучая каждую строчку о кинжале, о нагах, об их слабостях. Знания — моё единственное оружие против существа, живущего тысячи лет. Травы пришли с наступлением сумерек — горсть сухих листьев, пахнущих горечью и пылью. Меритатен принесла их, завёрнутыми в льняную ткань. — Из них нужно сделать настой, — прошептала она. — Выпить его на закате, когда сила фараона ослабевает. Это даст тебе несколько часов… свободы от его яда. Но госпожа, это опасно. Эти травы могут убить тебя. — Я готова рискнуть, — сказала я, забирая свёрток. В моих покоях я заварила травы, как учила Меритатен. Запах был отвратительным — гниющая плоть и тухлые яйца. Я выпила всё одним глотком, давясь и сдерживая рвоту. Эффект наступил почти мгновенно. Меня скрутило судорогой, я упала на колени, прижимая руки к животу. Казалось, внутри всё горит, словно я проглотила раскалённые угли. Я открыла рот в беззвучном крике, не в силах издать ни звука. А потом… тишина. Пустота. Впервые с момента пробуждения в этом мире я не чувствовала яда Асхема в своей крови. Не чувствовала его присутствия, его мыслей, его эмоций. Клеймо на шее стало просто рисунком, лишённым магии. Я была свободна. Хотя бы на время. Храм Неферах находился в восточном крыле дворца — тёмном, редко посещаемом месте, где даже слуги предпочитали не задерживаться. Коридоры здесь были уже, потолки — ниже, а воздух пропитан запахом благовоний и чего-то ещё… металлического, похожего на кровь. Стражи не остановили меня — они поклонились, пропуская внутрь. Я была собственностью фараона, его рабыней, помеченной его клеймом. Кто осмелился бы преградить мне путь? Хранилище священных артефактов находилось в самом сердце храма — за тяжёлой дверью из чёрного дерева, покрытой символами, которые, казалось, двигались, когда на них не смотришь. Я толкнула дверь, ожидая, что она будет заперта, но она легко поддалась, словно ждала меня. Внутри было темно и холодно. Единственным источником света был странный голубоватый шар, парящий в центре комнаты. В его свечении я могла разглядеть стены, уставленные полками с артефактами — сосуды, статуэтки, оружие, свитки. Все источали ауру силы, древней и опасной. Я шла между полками, касаясь предметов кончиками пальцев, чувствуя покалывание магии. Где-то здесь был кинжал. Я знала это. Чувствовала. И нашла его — в самом дальнем углу, на постаменте из чёрного камня. Кинжал с изогнутым лезвием, сияющим голубоватым светом, и рукоятью в виде змеи, пожирающей свой хвост. Металл был странным — не золото, не серебро, не бронза. Что-то иное, неземное. Я протянула руку, ожидая сопротивления, защитного заклинания, чего угодно. Но кинжал лёг в мою ладонь, как будто всегда принадлежал мне. Он был холодным и невероятно лёгким, словно сделан из замёрзшего воздуха. И в этот момент я услышала голос — не Асхема, не Неферах, не жрецов. Голос кинжала, звучащий прямо в моей голове: "Ты готова заплатить цену, дочь рассвета?" — Какую цену? — прошептала я, сжимая рукоять. "Его смерть — твоя смерть. Связь слишком сильна. Разрывая её, ты разорвёшь и себя." Я сглотнула. Жизнь за жизнь. Моя смерть за его смерть. За освобождение детей. За конец проклятия. — Я готова, — сказала я твёрдо. Кинжал словно потяжелел в моей руке, принимая ответ. Я спрятала его в складках одежды и вышла из хранилища, чувствуя, как время поджимает. Травы не будут действовать вечно. Скоро яд Асхема снова начнёт течь по моим венам, и он почувствует мои намерения. Я должна была действовать быстро. Покои Асхема находились в западном крыле дворца — там, где закатное солнце окрашивало стены в цвет крови. Стражи у входа расступились, пропуская меня. Никто не осмеливался остановить женщину с клеймом фараона. Внутри было тихо и темно. Только несколько светильников горели тусклым пламенем, отбрасывая причудливые тени на стены. Воздух был пропитан запахом сандала и чего-то ещё… не человеческого. Запахом нага. Я шла через анфиладу комнат, каждая роскошнее предыдущей, пока не достигла спальни. Огромное ложе из чёрного дерева, покрытое шёлковыми простынями. Балдахин из тонкой ткани, колышущийся от невидимого ветра. И на ложе — он. Асхем спал. Впервые с момента моего пробуждения в этом мире я видела его спящим. Его лицо в полумраке казалось почти человеческим — без жестокости, без холода, без маски властелина. Просто мужчина, утомлённый вечностью. Я подошла ближе, доставая кинжал. Лезвие сияло в темноте, как осколок звезды. Один удар — и всё закончится. Проклятие разрушится. Души будут свободны. Я подняла кинжал, целясь в его сердце. Рука не дрожала. Я была готова умереть, готова заплатить цену за освобождение. И в этот момент боль пронзила моё собственное сердце — такая острая, такая невыносимая, что кинжал выпал из ослабевших пальцев. Я согнулась пополам, не в силах вдохнуть, не в силах закричать. Глаза Асхема открылись. Он смотрел на меня — не с яростью, не с гневом. С пониманием. — Ты всё-таки пришла, — сказал он тихо. Я пыталась говорить, но боль скрутила внутренности узлом. Я падала, разрываемая изнутри невидимой силой. Асхем поднялся одним плавным движением, подхватив меня до того, как я коснулась пола. Его руки были неожиданно нежными. — Глупая, — прошептал он, и в его голосе было больше печали, чем гнева. — Ты действительно думала, что можешь убить меня? Что этот нож может разорвать связь между нами? Он поднял кинжал, рассматривая его в тусклом свете: — Небесный металл. Редкость. Да, он мог бы убить нага… если бы нага хотел умереть. Боль отступала, сменяясь тупым онемением. Я чувствовала, как травы теряют силу, как яд Асхема снова начинает течь по моим венам, восстанавливая связь между нами. — Почему? — хрипло спросила я. — Почему я не могу убить тебя? Асхем опустил меня на ложе, всё ещё держа кинжал: — Потому что наши души связаны слишком крепко. Моя смерть — твоя смерть. Ты чувствовала это, когда поднимала кинжал. Это было предупреждение. — Я была готова умереть, — прошептала я. — Если это цена за освобождение детей… — Ты не понимаешь, — он покачал головой. — Твоя смерть не освободила бы детей. Только усилила бы проклятие. Только сделала бы их страдания вечными. Он сел рядом со мной, и я впервые заметила, что он не полностью человек. Его кожа местами покрыта чешуей, глаза с вертикальными зрачками, пальцы слишком длинные, с заострёнными ногтями, похожими на когти. — Ты выпила травы Исиды, — сказал он, не спрашивая. — Пыталась скрыть свои намерения от меня. Это… умно. И смело. И очень, очень глупо. Он поднял кинжал, и я замерла, ожидая удара. Но он просто повертел его в руках, изучая. — Знаешь, для чего на самом деле нужен этот кинжал? — спросил он. — Не для убийства. Для освобождения. Для разделения души и тела — добровольного, осознанного. Когда наг решает уйти в вечность, он использует такой клинок, чтобы разорвать связи с миром живых. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела тысячелетнюю усталость: — Я мог бы использовать его. Мог бы уйти, оставив тебя здесь, с проклятием, с памятью, с детьми, запертыми между мирами. Но я не сделаю этого. Не сейчас, когда ты наконец начинаешь вспоминать. Он отложил кинжал и протянул руку к моему лицу. Я ожидала боли, наказания, гнева. Но его пальцы лишь легко коснулись моей щеки — почти нежно, почти с… заботой? — Травы скоро перестанут действовать, — сказал он. — Яд вернётся в полную силу. И ты снова почувствуешь связь между нами. Но на этот раз… на этот раз будет иначе. — Почему? — прошептала я. — Потому что ты сделала выбор, — он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не могла прочесть. — Ты выбрала попытаться убить меня, даже зная, что это будет стоить тебе жизни. Ты выбрала смерть вместо вечности в цепях. И это… это меняет всё. Он поднялся, всё ещё держа кинжал: — Я не наказываю тебя за попытку убить меня. Я восхищаюсь твоей храбростью. Твоей готовностью пожертвовать собой ради детей. Это… напоминает мне о том, какой ты была когда-то. Какими мы были. Он повернулся, глядя в окно, где начинал разгораться рассвет: — Отдыхай. Травы скоро выйдут из твоего тела, и тебе будет больно. Я прикажу Меритатен присмотреть за тобой. — Ты знаешь о Меритатен? — я похолодела. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было жестокости: — Я знаю всё, что происходит в моём дворце. Я знал, что ты ищешь способ убить меня. Знал, что она помогает тебе. Знал, что ты придёшь сегодня. — Тогда почему ты позволил мне зайти так далеко? — я не понимала. — Почему не остановил меня раньше? — Потому что ты должна была сделать этот выбор сама, — просто ответил он. — Должна была понять, что связь между нами сильнее, чем ты думала. Сильнее смерти. Сильнее ненависти. Сильнее даже любви. Он направился к выходу, но у дверей остановился: — И ещё кое-что, Наталья. Я никогда не был человеком. Никогда не притворялся им. Я наг, древнее существо, живущее тысячи лет. Я не умею любить, как люди. Не умею быть нежным, заботливым, добрым. Я умею только владеть, подчинять, контролировать. И всё же… всё же я любил тебя. По-своему. Всегда. И он ушёл, оставив меня одну с кинжалом, который не мог убить, и связью, которую не мог разорвать. Асхем Я закрыл дверь покоев, чувствуя, как ярость поднимается внутри меня волной, сметающей все другие эмоции. Она посмела. Посмела поднять на меня оружие. Посмела думать, что может убить меня, древнее существо, жившее тысячи лет. Но под яростью было что-то ещё — восхищение. Она выпила травы Исиды, зная, что они могут убить её. Нашла кинжал из небесного металла, древний артефакт, спрятанный в самом сердце храма. Пришла ко мне, готовая умереть, если это цена за убийство нага. Моя Наталья. Моя рабыня. Моя вечность. Я сжал кинжал так сильно, что лезвие впилось в ладонь, выпуская чёрную кровь. Боль была… отрезвляющей. Напоминанием о том, что я всё ещё мог чувствовать, всё ещё мог быть ранен. Сетнахт ждал меня в коридоре, его лицо было маской бесстрастия: — Она пыталась убить вас, мой фараон. — Да, — я кивнул, передавая ему кинжал. — Верни его в хранилище. И никому ни слова о том, что произошло сегодня. Особенно Неферах, если она вернётся. — Вы не накажете её? — в голосе Сетнахта было удивление. — Она совершила предательство. По закону… — По какому закону, жрец? — я посмотрел на него, и он отступил, увидев в моих глазах то, что скрывалось под человеческой маской. — Я — закон. Я решаю, кого наказывать, а кого миловать. Сетнахт склонил голову: — Как прикажете, мой фараон. Но… позвольте мне сказать кое-что. Как слуге, который был с вами тысячи лет. Я ждал, не перебивая. — Она начинает вспоминать, — продолжил Сетнахт. — Начинает чувствовать связь между вами. Но она всё ещё не знает всей правды. Не знает о выборе, который должна сделать. И если она сделает неправильный выбор… всё повторится снова. Цикл начнётся заново. — Я знаю, — мой голос был холоден. — Но я не могу заставить её выбрать правильно. Не могу заставить её полюбить меня, не могу заставить её простить. Это должен быть её выбор. Её решение. — А если она снова выберет ненависть? — тихо спросил Сетнахт. — Если снова попытается убить вас? Я посмотрел на него долгим взглядом: — Тогда я буду ждать ещё тысячу лет. И ещё. И ещё. Сколько потребуется, чтобы она поняла. Чтобы она вспомнила. Чтобы она выбрала не смерть, а жизнь. Не ненависть, а… что-то иное. Сетнахт покачал головой: — Вы изменились, мой фараон. Раньше вы бы не были так… терпеливы. — Раньше я думал, что могу заставить её полюбить меня силой, — сказал я, глядя на свою ладонь, где рана от кинжала уже затягивалась. — Думал, что могу подчинить её волю, как подчинял всё остальное. Но я ошибался. И эта ошибка стоила нам тысячи лет страданий. Я отвернулся, чувствуя, как усталость наваливается на плечи: — Иди, Сетнахт. И проследи, чтобы никто не беспокоил её сегодня. Когда травы выйдут из её тела, ей будет очень больно. Пусть Меритатен позаботится о ней. — Служанка, которая помогла ей достать травы? — в голосе Сетнахта снова прозвучало удивление. — Вы доверяете ей? — Нет, — я покачал головой. — Но Наталья доверяет. И сейчас это важнее. Сетнахт ушёл, а я остался один в коридоре, слушая тишину дворца. Где-то далеко начинался новый день. Солнце поднималось над пустыней, птицы пели свои вечные песни, люди просыпались, не зная, что их судьбы зависят от выбора одной женщины. Я мог чувствовать её через нашу связь — боль, смятение, страх, решимость. Травы всё ещё действовали, но их сила ослабевала. Скоро яд снова потечёт по её венам полной силой, и она почувствует меня так же ясно, как я чувствовал её. Что она увидит? Чудовище? Тирана? Или… что-то иное? Я не знал. Не мог знать. Мог только ждать её выбора. И надеяться, что в этот раз она выберет иначе. Глава 16. Она не может больше бежать Наталья Боль не приходила волнами — она врывалась сплошным штормом, разрывая тело на части, пожирая каждую клетку, пульсируя от затылка до кончиков пальцев. Травы Исиды покидали мой организм, и яд Асхема возвращался, отвоёвывая территорию с яростью завоевателя, не знающего пощады. Я сжималась в комок на ложе, кусая губы до крови, лишь бы не закричать. Моё тело стало полем битвы, а душа — крепостью, что вот-вот падёт. Сквозь дымку боли я видела Меритатен. Её руки, холодные и нежные, меняли компрессы на моём лбу, её голос, мягкий, как тающий воск, нашёптывал что-то успокаивающее. Но даже она не могла отогнать ядовитые когти, раздирающие меня изнутри. — Госпожа, ты должна расслабиться, — шептала она, — сопротивление только усиливает боль. Но как не сопротивляться, когда твоя душа снова попадает в клетку? Когда твоё тело становится не твоим, а его? — Он не наказал тебя, — продолжала Меритатен, её голос звучал удивлённо. — Не наказал и меня. Он знал… знал всё время, и всё же… — Заткнись, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Заткнись, заткнись, заткнись! Я не хотела слышать о его милосердии. Не хотела думать о том, что он мог просто убить меня за попытку покушения, но не сделал этого. Не хотела вспоминать выражение его глаз, когда он сказал: «Я любил тебя. По-своему. Всегда». Новая волна боли вырвала из меня стон. Я выгнулась дугой, как натянутый лук, готовый выпустить стрелу отчаяния. Внутри всё горело, словно кто-то влил расплавленный металл в мои вены. Яд Асхема — больше не просто магическое вещество, связывающее нас. Он стал частью меня, моей крови, моей сущности. И теперь возвращался, наказывая за предательство. — Госпожа, я принесу ещё воды, — Меритатен поднялась, её силуэт расплывался перед моими глазами. — Нет! — я схватила её за запястье с силой, которой сама от себя не ожидала. — Не оставляй меня. Она замерла, в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание: — Ты боишься, что он придёт. Я не ответила. Не нужно было. Мы обе знали, что только его присутствие рядом могло облегчить боль. Только его близость могла успокоить бушующий яд. И это пугало меня больше всего. Часы тянулись, как расплавленная смола, густые и тягучие. Боль то отступала, оставляя меня задыхаться от временного облегчения, то возвращалась с новой силой, заставляя кричать в подушку. Меритатен оставалась рядом, вытирая пот с моего лица, помогая пить, когда горло пересыхало от криков. И всё это время я чувствовала его. Асхем был где-то во дворце, но его присутствие ощущалось рядом, словно тень, следующая по пятам. Он мог прийти в любой момент, мог положить конец моим мучениям одним прикосновением. Но не приходил. Давал мне прочувствовать последствия моего выбора. Заставлял молить о спасении. — Я скорее сдохну, — прошептала я в пустоту, — чем буду умолять его. Но с каждым часом эта решимость таяла, как лёд под палящим солнцем пустыни. Боль становилась невыносимой, разум мутился. В какой-то момент я начала видеть их — детей, мальчика и девочку, стоящих у моего ложа. Их лица, полупрозрачные, как утренний туман, смотрели на меня с немым укором. — Простите, — шептала я, протягивая руку к видениям. — Я пыталась освободить вас. Но они лишь качали головами, их губы беззвучно шевелились, произнося слова, которые я не могла разобрать. — Госпожа, с кем ты говоришь? — Меритатен наклонилась ко мне, её лицо исказилось от тревоги. Я не ответила. Не могла объяснить то, чего не понимала сама. Как рассказать о детях, которых никогда не рожала? О любви, которую никогда не испытывала? О жизни, которую никогда не жила? Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая комнату в кроваво-красные тона, дверь открылась. Я знала, кто это, ещё до того, как увидела его силуэт. Яд в моей крови отозвался, как собака на зов хозяина — радостно, нетерпеливо, преданно. Меритатен поднялась, низко поклонилась и выскользнула из комнаты, не дожидаясь приказа. Асхем остался стоять у двери, его фигура, высокая и стройная, казалась вырезанной из тьмы. — Ты пришёл насладиться моими страданиями? — мой голос был хриплым от криков, слабым, как умирающий шёпот. — Нет, — он подошёл ближе, и свет от ламп выхватил его лицо из темноты. Оно было спокойным, почти умиротворённым. — Я пришёл закончить то, что ты начала. Я попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Каждое движение отзывалось новой волной боли. — Что ты имеешь в виду? — прошептала я. Он сел на край ложа, его вес заставил матрас прогнуться. Я почувствовала его тепло, его запах — древний, как сама пустыня, пряный, как смесь специй из далёких земель. — Травы Исиды, — сказал он тихо, — опасны не только для нагов. Они могут убить и человека, если не вывести их правильно. Он протянул руку, и я увидела маленький флакон с тёмной жидкостью: — Это противоядие. Оно поможет твоему телу избавиться от остатков трав, не повреждая внутренние органы. Я смотрела на флакон, не понимая. Он должен был наказать меня. Должен был заставить страдать за попытку убийства. Должен был… — Почему? — слово вырвалось прежде, чем я успела его остановить. Асхем долго смотрел на меня, его глаза, с вертикальными зрачками, как у змеи, казались бездонными: — Потому что я не хочу, чтобы ты умерла, Наталья. Не сейчас, когда ты начинаешь вспоминать. Он поднёс флакон к моим губам: — Пей. Я могла отказаться. Могла выбить флакон из его рук. Могла плюнуть ему в лицо и принять смерть, как освобождение. Но я не сделала ничего из этого. Потому что глубоко внутри, за пределами сознания, в темных водах памяти, я видела его другим — не врагом, не мучителем. Кем-то, кому я когда-то доверяла. Жидкость была горькой, с привкусом металла и чего-то ещё… чего-то, напоминающего его кровь. Я поперхнулась, но Асхем придержал мою голову, заставляя проглотить всё до последней капли. Эффект наступил почти мгновенно. Тепло разлилось по телу, растекаясь от горла к груди, к животу, к конечностям. Боль не исчезла полностью, но стала тупой, отдалённой, как эхо далёкого грома. Я могла дышать, могла двигаться, могла думать. — Лучше? — спросил Асхем, откладывая пустой флакон. Я кивнула, не доверяя своему голосу. Внутри бурлила буря эмоций — облегчение, смешанное с гневом, благодарность, перетекающая в ненависть, доверие, соседствующее со страхом. — Почему ты не наказал меня? — спросила я, когда тишина стала невыносимой. — Почему не убил? Я пыталась убить тебя. Асхем поднялся, подошёл к окну. Закатное солнце очерчивало его силуэт золотым контуром, делая похожим на древнюю статую, вырезанную из эбенового дерева. — Я уже говорил тебе, — сказал он, не оборачиваясь. — Я восхищаюсь твоей храбростью. Твоей решимостью. Это… напоминает мне о том, какой ты была когда-то. — Какой? — я приподнялась на локтях, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Он повернулся, и в его глазах я увидела нечто, похожее на нежность: — Непокорной. Сильной. Готовой бороться за тех, кого любишь, даже ценой собственной жизни. Его слова ударили меня, как хлыст. Я вспомнила детей из своих видений, их немые мольбы, их безмолвные крики. Я была готова умереть ради них. Готова убить ради них. Это делало меня… матерью? — Я не помню их, — прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Не помню своих собственных детей. Асхем подошёл, сел рядом. Его рука зависла над моей, не касаясь, но настолько близко, что я чувствовала его тепло: — Ты вспомнишь. Со временем. Проклятие слабеет, когда ты делаешь правильный выбор. — Какой выбор? — я смотрела на его руку, такую близкую и такую далёкую одновременно. — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня. — Я хочу, чтобы ты выбрала, — сказал он просто. — Не между мной и Рахотепом. Не между жизнью и смертью. Между прощением и местью. Между любовью и ненавистью. Я покачала головой: — Как я могу простить тебя? После всего, что ты сделал? После того, как ты забрал меня силой, превратил в рабыню, отравил своим ядом? — Не можешь, — он пожал плечами, и этот жест был таким человеческим, таким неожиданным для существа, прожившего тысячи лет. — И не должна. Я не прошу прощения, Наталья. Я прошу выбора. Настоящего выбора, не затуманенного ненавистью или страхом. Он наконец коснулся моей руки, его пальцы, прохладные и сухие, легли на мою кожу. И в этот момент что-то произошло. Яд в моей крови, до этого бушевавший, как шторм, вдруг успокоился, превратился в тихий поток, несущий не боль, а… знание. Я увидела нас — стоящих на балконе древнего храма, смотрящих на закат. Я в одеждах рабыни, он в царских регалиях. Его рука на моей, наши пальцы переплетены. И между нами — двое детей, мальчик и девочка, смеющиеся, счастливые, живые. Видение исчезло так же внезапно, как появилось, оставив после себя привкус горечи и сладости одновременно. — Что это было? — прошептала я, не отнимая руки. — Воспоминание, — ответил Асхем. — Твоё. Моё. Наше. То, что было до проклятия. До того, как Рахотеп отнял у нас всё. Я смотрела на наши руки — его, большую, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями, и мою, маленькую, человеческую, хрупкую. Такие разные, такие несовместимые. И всё же… — Я не могу больше бежать, да? — спросила я тихо. — Не могу убить тебя, не могу освободиться от связи. Я... застряла здесь. С тобой. Навсегда. Асхем поднял взгляд, и в его глазах я увидела отражение своей собственной боли: — Не навсегда. Только до тех пор, пока не будет сделан выбор. Пока проклятие не будет разрушено. — А потом? — Потом… — он помедлил, словно боялся произнести следующие слова, — ты будешь свободна. Ты и дети. Свободны выбирать свою судьбу. Оставаться или уйти. Я не верила ему. Не могла поверить. Слишком много лжи, слишком много манипуляций, слишком много боли было между нами. И всё же… что-то внутри меня тянулось к нему, как цветок к солнцу, даже зная, что может быть сожжено его лучами. — Я не знаю, как сделать этот выбор, — призналась я. — Не знаю, как простить. Не знаю, как любить тебя после всего, что было. Асхем отпустил мою руку, встал. Его лицо снова стало маской, скрывающей все эмоции: — Я не прошу тебя любить меня, Наталья. Я прошу тебя вспомнить. Вспомнить всё. И тогда… тогда ты сама решишь, что делать дальше. Он направился к двери, но у порога остановился: — Отдыхай. Противоядие будет действовать несколько часов. Завтра ты почувствуешь себя лучше. И... я хотел бы показать тебе кое-что. Если ты согласишься пойти со мной. — Что? — спросила я, удивлённая его словами. — Место, где мы были счастливы, — просто ответил он. — Хотя бы на короткое время. И он ушёл, оставив меня с тысячей вопросов и одной пугающей истиной: я больше не могла бежать. Не от него, не от проклятия, не от собственного сердца, которое начинало вспоминать то, что разум отказывался принять. Асхем Я закрыл дверь её покоев, чувствуя, как внутри борются противоречивые эмоции. Ярость от её попытки убить меня всё ещё тлела, как угли забытого костра. Но было и нечто иное — надежда. Тонкая, хрупкая, как первый лёд на воде, но всё же… надежда. Она начинала вспоминать. Начинала видеть сквозь завесу лжи, которую Рахотеп и Эхнатон сплели вокруг её сознания. Начинала чувствовать связь между нами — не только яд и клеймо, но нечто более глубокое, более древнее, более настоящее. Я шёл по коридорам дворца, и слуги расступались передо мной, кланяясь так низко, что их лбы почти касались пола. Они боялись меня, как боялись всегда. Но сегодня их страх казался… неуместным. Утомительным. Раздражающим. В тронном зале меня ждал Сетнахт, его лицо было, как всегда, маской бесстрастия: — Мой фараон, — он поклонился, — вы навестили её. Это не был вопрос, но я всё равно ответил: — Да. Дал противоядие. Травы Исиды могли убить её, если бы оставались в теле слишком долго. Сетнахт поднял бровь: — Вы заботитесь о той, кто пыталась убить вас? Я посмотрел на него, и он отступил, увидев в моих глазах то, что скрывалось под человеческой маской: — Я забочусь о том, что принадлежит мне, жрец. Она моя. Всегда была моей. И будет моей, пока я не решу иначе. Но даже произнося эти слова, я чувствовал их фальшь. Она не была вещью, которой я мог обладать. Не была рабыней, которую я мог подчинить. Она была… Натальей. Единственной, кто видел во мне не только чудовище, но и мужчину. Единственной, кто заставлял меня чувствовать что-то, кроме пустоты и жажды власти. — Завтра я покажу ей храм, — сказал я, меняя тему. — Убедись, что всё будет готово. И никаких стражников, никаких жрецов. Только я и она. Сетнахт нахмурился: — Это неразумно, мой фараон. Она уже пыталась убить вас один раз. Кто знает, что она может сделать, если вы останетесь с ней наедине? Я рассмеялся, и звук этот эхом разнёсся по пустому залу: — Ты думаешь, она может причинить мне вред? Мне, существу, живущему тысячи лет? Мне, кого не смогли убить армии и боги? Сетнахт склонил голову: — Не физический вред, мой фараон. Есть раны глубже, чем те, что оставляет клинок. Я замолчал, понимая, что он прав. Она уже ранила меня — своей ненавистью, своим страхом, своим отказом вспомнить то, что было между нами. Ранила глубже, чем любой кинжал из небесного металла. — Риск того стоит, — сказал я наконец. — Она должна увидеть храм. Должна вспомнить то, что произошло там. Это… может помочь ей сделать правильный выбор. — А если нет? — тихо спросил Сетнахт. — Если она выберет ненависть? Если снова попытается убить вас, даже зная, что это будет стоить ей жизни? Я отвернулся, глядя на трон — массивный, золотой, украшенный драгоценными камнями. Символ власти, которую я удерживал тысячи лет. Власти, которая теперь казалась… пустой. — Тогда я буду ждать, — ответил я. — Ещё тысячу лет. И ещё. И ещё. Сколько потребуется, чтобы она вспомнила. Чтобы она выбрала не смерть, а жизнь. Не ненависть, а… что-то иное. Сетнахт покачал головой: — Вы изменились, мой фараон. Раньше вы бы не были так… терпеливы. — Раньше я думал, что могу заставить её полюбить меня силой, — сказал я, глядя на свои руки, где недавно была рана от кинжала, уже затянувшаяся. — Думал, что могу подчинить её волю, как подчинял всё остальное. Но я ошибался. И эта ошибка стоила нам тысячи лет страданий. Я опустился на трон, чувствуя усталость, которой не испытывал уже очень давно: — Оставь меня, Сетнахт. И позаботься о том, чтобы храм был готов к завтрашнему дню. Когда жрец ушёл, я остался один в огромном зале, наполненном лишь эхом прошлого. Я закрыл глаза, позволяя воспоминаниям нахлынуть — не тем, что были полны крови и боли, а тем, что были до. До проклятия. До предательства. До того, как я превратился в чудовище, которым стал. Я видел её — молодую, сияющую, с глазами, полными не страха, а любопытства. Видел храм — не руины, а величественное здание, наполненное светом и музыкой. Видел детей — наших детей, смеющихся, бегающих по мраморным коридорам, прячущихся за колоннами. Я видел себя — не монстра, не тирана, а мужчину, способного любить. Мужчину, который держал её в объятиях не для того, чтобы подчинить, а чтобы защитить. Мужчину, который смотрел на неё с восхищением, а не с желанием обладать. Когда-то давно, до того, как боль и одиночество превратили меня в то, чем я стал, я был другим. Я умел любить. Умел быть нежным. Умел быть… человечным, хотя никогда не был человеком. И завтра я покажу ей это. Покажу храм, где мы были счастливы, пусть и недолго. Покажу место, где наши дети играли, где мы любили друг друга, где мы были… семьёй. И, может быть, она вспомнит. Может быть, увидит во мне не только чудовище, но и того, кем я был когда-то. Кем я мог бы быть снова, если бы она позволила. Я открыл глаза, чувствуя, как внутри растёт решимость. Я ждал тысячи лет. Мог подождать ещё немного. Ради неё. Ради детей. Ради возможности разорвать проклятие и освободить всех нас от цепей, которые я сам создал своей гордыней и жестокостью. Завтра. Завтра всё могло измениться. Или остаться таким же, как было тысячи лет. Всё зависело от её выбора. От её способности увидеть правду сквозь пелену лжи и ненависти. И я мог только надеяться, что на этот раз она выберет иначе. Наталья Сон не шёл. Я лежала, глядя в потолок, расчерченный лунными лучами, и думала о том, что произошло. О том, что я пыталась убить Асхема. О том, что он спас меня от последствий этой попытки. О том, что завтра он покажет мне место, где, по его словам, мы были счастливы. Я не верила ему. Не могла поверить. Не после всего, что он сделал. Не после того, как он забрал меня силой, превратил в рабыню, отравил своим ядом. Не после того, как он контролировал каждый мой вздох, каждую мысль, каждое движение. И всё же… что-то внутри меня отзывалось на его слова. Что-то глубже памяти, глубже сознания, глубже даже инстинктов. Что-то, что знало его не как чудовище, а как… кого-то другого. Противоядие, которое он дал мне, действовало. Боль отступила, оставив после себя странное онемение, как будто моё тело не принадлежало мне. Яд в крови больше не жёг вены, а тёк спокойно, размеренно, почти… умиротворяюще. Я закрыла глаза, пытаясь заснуть, и в этот момент они пришли — дети из моих видений. Но на этот раз они были не призраками, не тенями. Они были почти реальными, почти осязаемыми. Мальчик сел на край ложа, его маленькая рука, полупрозрачная, как утренний туман, легла поверх моей. Девочка встала рядом, её глаза, так похожие на глаза Асхема, смотрели на меня с надеждой и тоской. «Мама», — услышала я, хотя их губы не двигались. «Мама, помоги нам». — Как? — прошептала я, не зная, слышат ли они меня, существуют ли они на самом деле или являются лишь порождением моего измученного сознания. — Как я могу помочь вам? «Вспомни», — ответил мальчик. «Вспомни, кем ты была. Кем мы были. Кем он был». «Выбери правильно», — добавила девочка. «Не ненависть. Не месть. Что-то иное». — Что иное? — мой голос дрожал. — Любовь? Как я могу любить его после всего, что он сделал? Дети переглянулись, их лица, наполовину детские, наполовину древние, как само время, выражали странную смесь печали и надежды. «Не любовь», — сказал мальчик. «Не сейчас. Не пока ты не вспомнишь всё». «Прощение», — прошептала девочка. «Начни с прощения. Себе. Ему. Нам всем». Они начали таять, растворяться в лунном свете, их фигуры становились всё более размытыми, всё менее реальными. — Нет! — я протянула руку, пытаясь удержать их. — Не уходите! Пожалуйста! «Мы всегда с тобой», — услышала я их голоса, уже отдалённые, как эхо в горах. «Всегда рядом. Ждём, когда ты освободишь нас. Когда ты выберешь правильно». И они исчезли, оставив меня одну с тысячей вопросов и одной пугающей истиной: я не могла больше бежать. Не могла больше притворяться, что ничего не помню, что ничего не чувствую. Не могла больше отрицать связь, которая существовала между мной и Асхемом — не только яд и клеймо, но нечто более глубокое, более древнее, более настоящее. Я закрыла глаза, позволяя слезам течь по щекам. Слезам не только боли и отчаяния, но и… облегчения? Как будто часть меня, долго запертая в клетке отрицания, наконец освободилась. Часть, которая помнила. Которая знала. Которая чувствовала. Я не знала, что покажет мне Асхем завтра. Не знала, что увижу в храме, где, по его словам, мы были счастливы. Не знала, смогу ли когда-нибудь простить его за всё, что он сделал, за всё, чем он был. Но я знала одно: я больше не могла бежать. Не от него, не от проклятия, не от выбора, который мне предстояло сделать. Не от прошлого, которое начинало просачиваться сквозь стены забвения, возвращаясь ко мне фрагментами, осколками, вспышками. И, может быть, в этом храме я найду ответы. Может быть, увижу правду сквозь пелену лжи и ненависти. Может быть, пойму, кем мы были друг для друга до того, как проклятие разорвало наши души. Может быть, наконец-то сделаю выбор. Выбор, который освободит нас всех.

Глава 17

Глава 17

Белое платье обтекало моё тело, как жидкий мрамор, как застывший крик отчаяния. Шёлк касался кожи холодными пальцами покойника, напоминая о том, что это не свадьба — это похороны. Похороны моей свободы, моей воли, моего права выбирать. Я не знала кто я. Где я. Что представляет из себя моя душа. Какие злые чары прячутся внутри моего тела. Я была просто археологом. Но ведь что-то привело меня сюда… Мои сны. Мой бред Египтом, пирамидами, историей, языком. Мне снились сны…мне снились дети. Я помню. Там в другом мире я тоже видела во сне детей. Меритатен стояла за моей спиной, её руки дрожали, когда она заплетала мои волосы в сложную причёску, украшенную жемчугом и золотом. В зеркале я видела не невесту, а жертву, приготовленную для заклания. Белизна платья делала мою кожу восковой, мертвенной, а глаза — пустыми провалами в лице призрака. — Госпожа, — шепнула Меритатен, и в её голосе звучала плохо скрываемая паника, — может быть, есть способ… — Нет, — я оборвала её, не отводя взгляда от своего отражения. — Способа нет. Больше нет. Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её. После увеличения дозы яда в моей крови я физически не могла сопротивляться воле Асхема. Каждая попытка бунта отзывалась такой болью, что я теряла сознание. Моё тело стало марионеткой, а он — кукловодом, дёргающим за невидимые нити. Двери распахнулись, и вошёл Сетнахт. Его лицо было маской ритуального спокойствия, но я видела напряжение в уголках его глаз, тревогу в том, как он сжимал свиток с церемониальными текстами. — Пора, госпожа, — сказал он, и слово "госпожа" прозвучало как насмешка. Через несколько часов я стану женой фараона, царицей мёртвого народа, королевой кошмаров. Я поднялась, чувствуя, как платье шуршит вокруг ног, словно крылья гигантской мотыльницы. Каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах дворца, каждый звук — похоронным звоном. Церемониальный зал был освещён тысячами свечей, их пламя танцевало на драгоценных камнях, инкрустированных в стены, превращая помещение в пещеру из огня и золота. Воздух был пропитан благовониями — сандалом, миррой, чем-то ещё, что пахло смертью и вечностью. Жрецы стояли полукругом у алтаря, их лица скрыты масками из чёрного металла. Только Асхем стоял без маски, его фигура в тёмных одеждах выделялась на фоне золотого алтаря, как чернильное пятно на белой бумаге. Он повернулся, когда я вошла, и я увидела его глаза — не человеческие, а змеиные, с вертикальными зрачками, которые расширились при виде меня. В них читалось что-то, похожее на восхищение, смешанное с жадностью хищника, увидевшего добычу. — Наталья, — произнёс он, и моё имя на его губах прозвучало как заклинание, как проклятие, как молитва. — Ты прекрасна. Я хотела ответить, хотела бросить ему в лицо всю свою ненависть, всё отчаяние, всю боль. Но яд в крови сковал мой язык, заставил склонить голову в покорном поклоне. Рабыня. Как бы я теперь не стала называться я всегда буду рабыней. — Мой фараон, — услышала я свой голос, чужой, послушный, мёртвый. Сетнахт начал читать древние слова, их звучание было похоже на шипение змей, на шёпот ветра в пустыне, на стоны умирающих. Я не понимала языка, но чувствовала силу, заключённую в каждом слоге, магию, которая ткала невидимые нити вокруг моей души. Асхем протянул руку, и я, повинуясь приказу яда, шагнула к нему. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, и я почувствовала его силу — древнюю, первобытную, абсолютную. Он был не просто мужчиной, не просто нагом. Он был воплощением самой власти, живым символом подчинения. Церемония продолжалась, слова переплетались с заклинаниями, магия сгущалась в воздухе, как туман. Но я почти не слышала их. Все мои чувства были сосредоточены на прикосновении Асхема, на том, как его присутствие влияло на яд в моей крови, заставляя его пульсировать в такт моему сердцу. И тогда началось. Сначала это был далёкий грохот, похожий на раскаты грома. Затем — крики, звон оружия, топот множества ног. Церемониальный зал содрогнулся, когда что-то тяжёлое ударилось в его двери. Асхем мгновенно напрягся, его хватка на моём запястье стала болезненной. Жрецы замерли, прервав чтение, их головы повернулись к источнику шума. — Эхнатон, — прошипел Асхем, и в его голосе была ярость тысячелетий. — Он решил использовать момент церемонии. Двери с грохотом распахнулись, и в зал ворвались воины — не стража Асхема, а чужие, с глазами, горящими фанатичным огнём. За ними шёл мужчина в одеждах жреца, но его лицо было искажено ненавистью и безумием. Эхнатон. Кто черт возьми этот Эхнатон. Он был высоким, худощавым, с лицом аскета и глазами убийцы. В его руках был странный артефакт — кристалл, пульсирующий тёмным светом. — Брат, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по залу, — наконец-то я застал тебя в момент слабости. Асхем отпустил моё запястье, но не отошёл. Наоборот, он встал передо мной, заслоняя своим телом от нападающих. В этом жесте было что-то инстинктивное, защитное, почти… человечное. — Эхнатон, — сказал Асхем, и его голос был спокоен, как поверхность озера перед штормом. — Ты опоздал. Церемония почти завершена. — Именно поэтому я и пришёл, — Эхнатон поднял кристалл, и тот засиял ярче. — Чтобы помешать тебе совершить последнюю ошибку. Чтобы освободить эту женщину от твоих чар. Он посмотрел на меня поверх плеча Асхема, и в его взгляде я увидела что-то, что заставило меня содрогнуться. Не сочувствие, не желание помочь. Жадность. Голод. Похоть к власти. — Наталья, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как осквернение, — ты не должна связывать себя с этим чудовищем. Он использует тебя. Использует твою силу, чтобы укрепить собственную власть. Асхем рычанием ответил на его слова: — Молчи, предатель. Ты не имеешь права произносить её имя. — Право? — Эхнатон рассмеялся, и этот смех был как скрежет металла по стеклу. — Кто дал тебе право держать её в рабстве? Кто дал тебе право отравлять её кровь твоим ядом? Кристалл в его руках засиял ещё ярче, и я почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло. Яд в моей крови забурлил, заметался, словно попытался вырваться наружу. — Что ты делаешь? — прошипел Асхем, и впервые с момента нашего знакомства я услышала в его голосе страх. — Разрываю связь, — ответил Эхнатон. — Освобождаю её от твоих цепей. А затем… затем я возьму то, что ты так долго прятал от мира. Боль пронзила меня, как раскалённый клинок. Я согнулась пополам, чувствуя, как яд в моей крови превращается в жидкий огонь. Асхем обернулся, его руки легли на мои плечи, пытаясь удержать меня. — Наталья! — в его голосе была паника, отчаяние, что-то, что звучало почти как… любовь? Но я не могла ответить. Боль заполнила всё моё существование, превратила мир в алый туман. Сквозь этот туман я видела, как жрецы Асхема сражаются с воинами Эхнатона, как кровь — чёрная и красная — брызжет на мраморный пол. И тогда кто-то закричал. Это был не крик боли или ярости. Это был крик ужаса, отчаяния, невыносимой утраты. Только через несколько секунд я поняла, что кричу я. Потому что в этот момент, когда Эхнатон пытался разорвать связь между мной и Асхемом, я увидела правду. Не ту ложь, которой кормил меня Рахотеп. Не те обрывки, которые показывал Асхем. Всю правду, целиком, без прикрас и смягчений. Я видела себя сначала пленницей Рахотепа, защищённой силой Исиды, а затем свободной женщиной и жрицей. Видела, как Асхем разорвал рабский договор и отвёл меня в храм, ничего не потребовав взамен. Месяцы спустя я сама выбрала его, стала его женой и царицей. Наши дети смеялись в саду, а он любил меня не как собственность, а как равную. И видела предательство: Рахотеп, открывающий тайный вход в храм, и Эхнатон, использующий его печать, чтобы добраться до наших детей. Эхнатон создал проклятие, потому что завидовал нашей любви и хотел забрать меня и власть Асхема. Ложь отравила память всех троих — мою, Асхема и Рахотепа — и заставила нас снова разыгрывать навязанную трагедию. — Нет! — закричала я, рывком выпрямляясь. — Нет, ты не можешь! Эхнатон замер, кристалл в его руках мерцал неверным светом: — Что ты сказала? — Ты лжёшь! — я шагнула к нему, чувствуя, как ярость заполняет меня, сжигает остатки страха и сомнений. — Ты всегда лгал! Это ты создал проклятие! Это ты разлучил нас! Это ты убил наших детей! Лицо Эхнатона исказилось: — Глупая девчонка. Ты ничего не понимаешь. Он заставил тебя поверить в свою ложь. — Нет, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Это ты заставил меня забыть правду. Тысячи лет ты держал меня в неведении, заставлял ненавидеть единственного, кого я когда-либо любила. Асхем встал рядом со мной, его рука легла на моё плечо — не принуждающе, а защищающе: — Наталья… — Я помню, — прошептала я, поворачиваясь к нему. — Я помню всё. Наших детей. Твою любовь. То, как мы были счастливы. И то, как он всё разрушил. В глазах Асхема вспыхнуло что-то, похожее на надежду: — Ты помнишь? — Да, — я кивнула, чувствуя, как что-то ломается внутри меня, рассыпается на осколки. — И я выбираю. Выбираю тебя. Выбираю нас. Я повернулась к Эхнатону, который смотрел на нас с выражением ярости и отчаяния: — Ты проиграл. Снова. Как тысячи лет назад. Он поднял кристалл, и тот засиял ослепительным светом: — Тогда вы умрёте. Оба. Здесь и сейчас. Магия обрушилась на нас волной разрушения. Но Асхем был готов. Он обнял меня, прижимая к себе, и я почувствовала, как его сила окружает нас защитным коконом. Сражение вокруг нас бушевало с новой силой. Стены содрогались, колонны трескались, пол под ногами раскалывался. Но мы стояли в центре хаоса, держась друг за друга, как два обломка корабля в шторм. И тогда я увидела её — Неферах, крадущуюся к нам сзади, с кинжалом в руке. Её глаза горели безумием ревности и ненависти. — Асхем! — закричала я. Он обернулся как раз в тот момент, когда она нанесла удар. Клинок вошёл ему в спину, между лопатками, туда, где у человека было бы сердце. Чёрная кровь хлынула, пятная моё белое платье. Асхем пошатнулся, его лицо исказилось от боли. Но он не упал. Вместо этого он обернулся, схватил Неферах за горло и сжал. Хруст костей эхом отозвался в зале. — Никто, — прошипел он, — не смеет причинить ей вред. Неферах упала, её тело уже не дышало. Но Асхем тоже падал, чёрная кровь текла из раны всё сильнее. — Нет! — Я подхватила его, чувствуя, как уходит тепло. Отчаяние сорвало голос. — Ты не можешь умереть сейчас, когда я наконец всё помню. Пожалуйста, Асхем. Мой Асхем. Мы ещё не вернули детей. Мы ещё не успели стать счастливыми. Он посмотрел на меня, и в его глазах была любовь, чистая и безоговорочная: — Это не смерть, — прошептал он. — Это завершение. Ритуал почти закончен. Мы связаны. Навсегда. Я почувствовала, как что-то меняется внутри меня. Яд в моей крови превращается во что-то иное — не в цепи, а в мост. Не в рабство, а в единение. — Что происходит? — прошептала я. — Брак крови, — ответил он, его голос становился всё слабее. — Наши души соединяются. Наши судьбы становятся одной. Это… то, чего я хотел тысячи лет. Потому что ты… в этой жизни ты наконец-то любишь меня. Искренне…по-настоящему… Сражение вокруг нас постепенно затихало. Воины Эхнатона отступали, их предводитель исчез, оставив после себя только треснувший кристалл. Но я не обращала на это внимания. Весь мир сузился до Асхема, до его лица, до его глаз, которые медленно закрывались. — Не закрывай глаза, — попросила я. — Пожалуйста. Я только начинаю помнить. Только начинаю понимать. Он улыбнулся, и эта улыбка была прекрасной и печальной одновременно: — Ты помнишь. Этого достаточно. Этого достаточно для начала. Его тело стало тяжелее, безжизненнее. Но я чувствовала его присутствие внутри себя, в своей крови, в своей душе. Мы были связаны теперь не проклятием, а выбором. Не ненавистью, а любовью. Я прижала его к себе, и моё белое платье стало красным от крови. Теперь я понимала: любовь не оправдывает насилие. Если Асхем выживет, ему придётся не только вернуть моё доверие, но и ответить за всё, что он сделал со мной в этой жизни под властью ярости и ложной памяти. Любовь и ненависть — две стороны одной монеты. И иногда, чтобы найти первую, нужно пройти через вторую. Асхем Боль была… освобождающей. Кинжал Неферах пронзил мою спину, нашёл сердце, которое билось тысячи лет. И впервые за всё это время я почувствовал не ярость, не жажду мести, а облегчение. Наталья помнила. Она выбрала меня. Выбрала нас. Выбрала любовь вместо ненависти. Я падал, чувствуя, как чёрная кровь вытекает из меня, унося вместе с собой столетия злобы, одиночества, отчаяния. Но одновременно я чувствовал, как что-то новое входит в меня — её сила, её свет, её душа, добровольно соединяющаяся с моей. — Не закрывай глаза, — услышал я её голос, полный слёз и любви. — Пожалуйста. Я только начинаю помнить. Только начинаю понимать. Только начинаю чувствовать любовь к тебе. Адскую любовь, Асхем. Я люблю тебя…да, ты прав я тебя люблю! Я открыл глаза, посмотрел на её лицо — уже не искажённое ненавистью или страхом, а светящееся пониманием, принятием, чем-то, что было глубже любви. Она признается. Впервые. Никогда раньше не говорила… Никогда. Ни в одной жизни. Это впервые… За это можно было умереть. Да и разве это смерть. Тело - тлен. — Ты помнишь, — прошептал я, чувствуя, как голос становится всё слабее. — Этого достаточно. Этого достаточно для начала. Физическая оболочка покидала меня, но моя сущность, моя душа оставались. Связанные с ней узами, которые были сильнее смерти. Узами, сплетёнными не из принуждения, а из выбора. Брак крови завершался. Не как я планировал, не как хотел, но так, как должно было быть. Наши души сливались в одну, наши судьбы переплетались в единую нить. Я чувствовал её любовь, но вместе с ней — боль и недоверие, которые сам заслужил. Связь не стирала моих поступков и не дарила прощения автоматически. Если я вернусь, мне придётся научиться быть рядом с ней без яда, приказов и права собственности. И я принимал её. Не как собственность, не как трофей, а как равную. Как спутницу. Как ту единственную, которая могла сделать меня… лучше. И уже сделала. — Что происходит с нами? — услышал я её мысли, такие ясные, как будто она говорила вслух. — Мы становимся единым целым, — ответил я уже не губами, а сознанием. — Не теряя себя, но обретая друг друга. Я встречусь с детьми. Скоро. Тьма наступала, но это была не тьма смерти. Это была тьма перерождения, трансформации, перехода в новое состояние бытия. Последнее, что я видел физическими глазами, было её лицо, склонённое надо мной. Слёзы на её щеках сияли, как звёзды. И я знал, что когда открою глаза снова, мир будет другим. Мы будем другими. И, наконец, после тысячелетий поисков, я буду дома.

Глава 18

Глава 18

Тишина после шторма была оглушительной. Я сидела на полу церемониального зала, прижимая к груди безжизненное тело Асхема, и не понимала, что происходит со мной. Его кровь — чёрная, как ночь без звёзд — пропитала моё свадебное платье, превратив белый шёлк в багровое полотнище. Но я чувствовала его. Внутри себя. В каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Мы были связаны. Не ядом, не принуждением, не проклятием. Выбором. Любовью. Чем-то настолько глубоким, что смерть не могла разорвать эту нить. — Госпожа, — голос Меритатен дрожал, как осенний лист на ветру. Она стояла в дверях, её лицо было белым от ужаса. — Госпожа, что случилось? Я подняла голову, и в её глазах увидела страх. Не за себя. За меня. Потому что то, что она видела, было… невозможным. — Он мёртв, — прошептала я, но слова звучали неправильно. — И жив. Одновременно. Меритатен подошла ближе, её шаги эхом отзывались в опустевшем зале. Тела воинов Эхнатона лежали между разбитыми колоннами, их кровь смешивалась с осколками мрамора и золота. Но главного предателя среди них не было — он сбежал, как крыса с тонущего корабля. — Помоги мне перенести его в наши покои, — попросила я, пытаясь подняться. Тело Асхема было тяжёлым, но не мёртвым грузом. В нём всё ещё пульсировала жизнь, только другая, изменённая. Пришла стража. Они перенесли его в спальню, положили на ложе из чёрного дерева. Я села рядом, не отпуская его руку. Кожа была прохладной, но не ледяной. Как у спящего, а не у мёртвого. *** — Сколько времени прошло? — спросила я Меритатен. Когда подняла голову, чувствуя что сама умираю. — Три дня, госпожа, — ответила она тихо. — Три дня ты не отходила от него ни на шаг. Не ела, не пила, не спала. Три дня? Мне казалось, прошли часы. Время потеряло смысл, превратилось в тягучую субстанцию, в которой я тонула, как в болоте. — Во дворце говорят… — Меритатен запнулась, не решаясь продолжить. — Что говорят? — я не отводила взгляда от лица Асхема. — Что вы оба мертвы. Что вы стали призраками. Что… — она понизила голос до шёпота, — что фараон превратился в лича, а вы — в его невесту. Я рассмеялась, и этот смех прозвучал как звон разбитого стекла: — Возможно, так и есть. Я больше не знаю, что такое жизнь и что такое смерть. И тогда я услышала её. Мелодию, тихую, как шёпот ветра в пустыне, печальную, как плач по утраченному счастью. Она лилась ниоткуда и отовсюду одновременно, проникала в сознание, обвивала душу серебряными нитями. — Ты слышишь? — спросила я Меритатен. Она прислушалась, нахмурившись: — Что, госпожа? — Музыку. Такую красивую… и такую грустную. Меритатен покачала головой: — Я ничего не слышу, госпожа. Только тишину. Мелодия становилась громче, настойчивее. Она звала меня, тянула за невидимые струны, вплетённые в моё сердце. Я поднялась, всё ещё держа руку Асхема. — Я должна идти, — сказала я. — Должна найти источник этой музыки. — Госпожа, нет! — Меритатен схватила меня за руку; в её расширившихся глазах метнулась паника. — Вы не можете оставить его одного. А вдруг он проснётся? Я посмотрела на неё и увидела в её глазах то же, что чувствовала сама — страх, что если я уйду, он исчезнет окончательно. Что то хрупкое равновесие между жизнью и смертью, которое сейчас удерживало его, разрушится. — Тогда ты останешься с ним, — решила я. — Если что-то изменится — зови меня. Я почувствую. Я отпустила его руку, и в этот момент мелодия стала такой яркой, такой требовательной, что я не могла больше сопротивляться её зову. Коридоры дворца казались бесконечными лабиринтами, а музыка вела меня всё глубже, в те части здания, где я никогда не бывала. Стены здесь были старше, древнее, покрытые символами, которые я не понимала, но которые отзывались чем-то знакомым в глубинах памяти. Я спускалась по винтовой лестнице, высеченной прямо в скале, музыка становилась всё громче. И вдруг — остановилась перед стеной. Обычной каменной стеной без дверей, без проёмов. Но мелодия доносилась именно оттуда. Я протянула руку, коснулась холодного камня, и почувствовала вибрацию. Музыка пульсировала в самом сердце скалы, как заключённая птица бьётся в клетке. — Откройся, — прошептала я. И стена… повиновалась. Камень растворился, как утренний туман, открывая проход в помещение, которого не должно было существовать. Я шагнула внутрь, и дыхание застряло в горле. Это была комната-святилище, освещённая странным, молочно-белым светом, который исходил ниоткуда. Стены были покрыты фресками, изображающими мою жизнь — но не ту, что я помнила, а другую. Истинную. Я видела себя в одеждах Верховной Жрицы Исиды — не рабыни, а свободной женщины, равной богам. Рядом стоял Асхем, но не как тиран, а как защитник, как любимый, как отец наших детей. Дети… они были повсюду на фресках. Смеющиеся, играющие, живые. — Это невозможно, — прошептала я, подходя ближе к одной из картин. На ней мы с Асхемом стояли перед алтарём Исиды, наши руки были соединены не цепями, а лентами из золота и серебра. Я была беременна, моё лицо светилось счастьем. А он… он смотрел на меня так, как будто я была всем его миром. — Это правда, — услышала я голос за спиной. Я обернулась и увидела женщину в одеждах жрицы. Её лицо было молодым, но глаза — древними, как сама вечность. В её руках был свиток, испещрённый символами, которые светились собственным светом. — Кто ты? — спросила я. — Меня зовут Исет. Я была… твоей наставницей. В той жизни, которую ты забыла. Она подошла ближе, и я увидела, что она полупрозрачна, как призрак: — Я осталась здесь, в этом святилище, чтобы хранить твои истинные воспоминания. Чтобы когда-нибудь вернуть их тебе. — Мои воспоминания? — я посмотрела на фрески, чувствуя, как внутри что-то дрожит, готовое проснуться. — Но я же помню. Я вспомнила правду во время церемонии. Исет покачала головой: — Ты вспомнила лишь часть. Эхнатон был слишком умён, слишком осторожен. Он запечатал самые важные воспоминания отдельно, чтобы ты никогда не смогла получить к ним доступ. Она подняла свиток: — Но теперь, когда вы с Асхемом связаны браком крови, печати ослабли. И я могу вернуть тебе то, что принадлежит тебе по праву. В центре комнаты стоял странный сосуд — не кувшин, не ваза, а что-то среднее между ними. Он был сделан из материала, который переливался всеми цветами радуги, как опал или мыльный пузырь. Внутри что-то двигалось, пульсировало, жило. — Это твоя душа, — сказала Исет, заметив мой взгляд. — Вернее, та её часть, которую Эхнатон отделил и спрятал. Твоя способность любить без условий. Твоя сила жрицы. Твоя связь с детьми. Я подошла к сосуду, протянула руку. Материал был тёплым под пальцами, вибрировал, как живое существо. — Что будет, если я открою его? — спросила я. — Ты вспомнишь всё, — ответила Исет. — Не только факты, не только события. Чувства. Эмоции. Любовь, которую испытывала к Асхему. Материнскую нежность к детям. Боль от их потери. И... — она помедлила, — силу, которая позволит тебе вернуть их. — Вернуть? — моё сердце пропустило удар. — Они мертвы уже тысячи лет. — Смерть — не конец для тех, кто связан магией крови, — сказала Исет. — Их души заперты между мирами, ждут, когда ты освободишь их. Но для этого ты должна стать тем, кем была когда-то. Верховной Жрицей. Матерью. Женщиной, которая наконец-то полюбила нага не несмотря на его природу, а благодаря ей. Я смотрела на сосуд, чувствуя, как внутри борются страх и надежда. Что, если воспоминания окажутся слишком болезненными? Что, если я не смогу вынести груз утраченного счастья? — Асхем, — прошептала я. — Что с ним будет? — Он исцелится, — ответила Исет. — Брак крови связал ваши жизни. Твоё исцеление станет его исцелением. Твоя целостность — его целостностью. Мелодия, которая привела меня сюда, зазвучала громче, требовательнее. И я поняла, что это пели они — мои дети, заключённые между мирами, молящие о спасении. Я подняла сосуд, чувствуя его тепло, его пульс, его жажду воссоединения. Внутри что-то билось, как сердце, как крылья птицы, как волны о берег. — Я готова, — сказала я. И разбила сосуд о каменный пол. Содержимое вырвалось наружу потоком света — не просто яркого, а живого, наполненного эмоциями, воспоминаниями, любовью. Оно окружило меня, проникло в каждую пору, в каждую клетку, в каждый атом моего существа. И я вспомнила. Не отдельными фрагментами, а целой жизнью. Я вспомнила, как Рахотеп сделал меня пленницей и пытался сломить, но защита Исиды не позволяла ему коснуться меня. Асхем явился не как новый хозяин: он разорвал рабский договор, снял ошейник и отвёл меня в храм, где никто не имел права требовать от меня покорности. Вспомнила месяцы после освобождения. Асхем приходил к храму без стражи и короны, приносил не дары, а книги и свитки, слушал мои споры со жрицами и учился просить, а не приказывать. В нашу первую ночь я сама протянула ему руку и отдалась не из страха, а из любви. Он был нежен, потому что боялся снова напомнить мне о пережитом пленении. Вспомнила беременность — двойную радость, когда мы узнали, что будут близнецы. Асхем опускался на колени перед моим растущим животом, шептал заклинания защиты и обещал детям, что они никогда не узнают страха. Вспомнила роды — мучительные, но прекрасные. Как Асхем держал мою руку, как плакал, когда услышал первый крик сына. Как мы целовались, солёными от слёз губами, когда дочь открыла глаза — такие же, как у отца. Вспомнила счастливые годы. Дети росли, смеялись, играли. Сын унаследовал от отца способность принимать облик змея, а дочь — мою связь с магией Исиды. Жрицы возвели меня в сан Верховной, а Асхем стоял среди остальных и склонял голову перед моим выбором. Мы были семьёй — не господином и рабыней, а равными. И вспомнила конец. Эхнатон, завидующий нашему счастью. Эхнатон, желающий власти Асхема и моей магии. Эхнатон, создающий проклятие, которое должно было разлучить нас и сделать меня его собственностью. Эхнатон в сговоре с Рахотепом. Предатели. Ненавистники. Вспомнила ночь предательства. Рахотеп открыл тайный ход, воины ворвались в храм, а Эхнатон добрался до детских покоев. Асхема сковали заклятием, но он продолжал сражаться, пытаясь добраться до нас. Эхнатон убил детей у алтаря, начав ритуал. Сетнахт и верные жрецы успели вынести и спрятать их тела. Меня сожгли на глазах у скованного Асхема, не понимая, что моя смерть исказит заклятие и свяжет наши души с душами детей вместо того, чтобы разлучить нас. Боль воспоминаний была невыносимой. Я упала на колени, рыдая так сильно, что казалось, моё сердце разорвётся на части. Вся любовь, всё счастье, вся утрата обрушились на меня разом. — Наталья, — услышала я голос Исет. — Дыши. Это пройдёт. Боль пройдёт, а любовь останется. Она была права. Постепенно острые края воспоминаний затупились, превратились из ножей в тёплые объятия. Я помнила боль, но также помнила радость. Помнила смерть, но также помнила жизнь. Я поднялась, чувствуя, как внутри меня пробуждается что-то новое. Не новое — забытое. Сила жрицы Исиды. Способность исцелять, защищать, любить безоговорочно. — Где они? — спросила я. — Где мои дети? Исет указала на одну из фресок. На ней были изображены два ребёнка, стоящие у границы между светом и тьмой, между жизнью и смертью. — Там, — сказала она. — Ждут, когда ты придёшь за ними. Но сначала ты должна исцелить Асхема. Должна показать ему, что он больше не одинок. Что вы снова семья. Я кивнула, чувствуя, как сила наполняет меня, делает сильнее, цельнее. Я была не просто Натальей, рабыней из другого мира. Я была Исетнофрет, Верховной Жрицей Исиды, матерью двоих детей, женой нага, которого любила больше жизни. — Спасибо, — сказала я Исет. Она улыбнулась, и её призрачная фигура начала растворяться: — Ты больше не нуждаешься в моей помощи. У тебя есть всё, что нужно. Сила, знания, любовь. Используй их мудро. Я бежала по коридорам дворца, мою грудь распирало от нетерпения, от надежды, от любви, которая наконец обрела свободу. Слуги расступались, видя что-то в моих глазах, что заставляло их падать на колени. Меритатен встретила меня у двери наших покоев, её лицо было мокрым от слёз: — Госпожа! Он… он начал приходить в себя! Открывал глаза, произносил ваше имя! Я ворвалась в спальню, и моё сердце остановилось. Асхем сидел на краю кровати, его глаза были открыты, но в них читалась растерянность, боль, страх. Он смотрел на свои руки, словно не узнавал их. — Асхем, — прошептала я. Он поднял голову, и наши глаза встретились. В его взгляде я увидела всё — память о прошлом, боль от утраты, страх, что это всё сон, который вот-вот закончится. — Мерит? — Его голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Это действительно ты? Вместо ответа я подошла к нему, села рядом, взяла его лицо в ладони. И поцеловала — не как рабыня господина, не как пленница захватчика. Как жена мужа. Как мать отца её детей. Как женщина, которая любит мужчину всем сердцем. — Да, — прошептала я у самых его губ. — Это я. Исетнофрет, которую ты всегда звал Мерит. И я помню всё. Он обнял меня так крепко, что я едва могла дышать, его тело тряслось от сдерживаемых рыданий. — Прости меня, — шептал он. — Прости за всё, что я сделал. За боль, которую причинил. За то, что не смог защитить нас тогда. — Тише, — я гладила его волосы, чувствуя, как моя любовь заполняет пустоты в его душе, исцеляет раны, нанесённые тысячелетиями одиночества. — Это не твоя вина. Никто из нас не виноват в том, что сделал Эхнатон. Мы держались друг за друга, двое исцелённых душ, наконец воссоединённых. И где-то на границе между мирами, в том месте, где живут несбывшиеся мечты, двое детей улыбались, зная, что скоро, очень скоро, их семья будет вместе снова. Асхем Пробуждение было похоже на выход из долгого, мучительного сна. Сознание возвращалось фрагментами — сначала осознание тела, потом звуков, потом… воспоминаний. Брак крови. Кинжал Неферах. Тьма, поглотившая меня. И сквозь всё это — её присутствие, её душа, сплетённая с моей настолько тесно, что смерть не смогла разорвать эту связь. Я открыл глаза, ожидая увидеть знакомый потолок спальни. Но что-то изменилось. Воздух был насыщен магией, древней и могущественной. И эта магия исходила не от меня. От неё. — Асхем, — её голос был как музыка, как песня, которую я слышал во сне тысячелетиями. Я поднял голову, и мир остановился. Она стояла в дверях, но это была уже не испуганная Наталья, которую я вырвал из другого мира. Передо мной была Исетнофрет — моя Мерит, Верховная Жрица Исиды, женщина, которую я любил и потерял так давно, что почти забыл вкус настоящей радости. Её глаза светились внутренним огнём, вокруг неё пульсировала аура силы, которая была одновременно нежной и неукротимой. Она вспомнила. Всё. И приняла. Я обнял её, чувствуя, как внутри что-то ломается и исцеляется одновременно. Тысячелетия вины, ненависти к себе, отчаяния — всё это смывала волна её любви, её прощения, её принятия. — Прости меня, — шептал я, уткнувшись лицом в её волосы. — Прости за всё, что я сделал. За боль, которую причинил. За то, что не смог защитить нас тогда. — Тише, — её руки гладили мои волосы, и каждое прикосновение было как бальзам на раны души. — Это не твоя вина. Никто из нас не виноват в том, что сделал Эхнатон. Мы сидели в тишине, держась друг за друга, и я чувствовал, как моё тело исцеляется. Рана от кинжала Неферах затягивалась, чёрная кровь снова текла по венам, но теперь в ней не было яда ненависти и одиночества. Только сила, которую мне давала её любовь. — Дети, — прошептал я. — Наши дети. Я чувствую их. Они… — Ждут нас, — закончила она. — Я знаю, где они. Знаю, как их освободить. Но сначала… — она отстранилась, посмотрела мне в глаза, — сначала я хочу показать тебе, что наша любовь сильнее проклятия. Что мы можем начать заново. Её губы коснулись моих, и весь мир сузился до этого момента. Я целовал её так, как не целовал тысячи лет — не с яростью завоевателя, не с отчаянием одинокого хищника, а с нежностью мужчины, который наконец нашёл дорогу домой. Её руки скользили по моему телу, не дрожа, не колеблясь. Она помнила каждый шрам, каждую отметину, каждое место, где моя человеческая сущность переплеталась со змеиной природой. И любила всё это. Принимала всё это. — Я так долго ждал, — прошептал я против её кожи. — Так долго мечтал, что ты снова будешь моей. Не как пленница, а как… — Как жена, — закончила она, и в её голосе была уверенность, которой не было уже тысячелетия. — Как мать твоих детей. Как женщина, которая выбирает тебя каждый день заново. Она отстранилась, её руки, дрожащие от предвкушения, потянулись к краям белого платья, пропитанного моей кровью. Ткань соскользнула с её плеч, как опавшие лепестки, открывая кожу цвета слоновой кости, которую я помнил наизусть, но которой не касался уже тысячелетия. Её груди, полные и совершенные, вздымались от частого дыхания, розовые соски напряглись от желания. — Покажи мне, — прошептала она, её голос был хрипловат от страсти. — Покажи мне свою истинную сущность. Я хочу почувствовать силу, что живёт в тебе. Я хочу, чтобы ты взял меня как хищник берёт свою избранную. Я отпустил контроль, позволил своей природе нага проявиться полностью. Кожа покрылась переливающейся чешуёй, отражающей свет тысячью оттенков зелёного и золотого, глаза стали полностью змеиными — древними, гипнотическими, пожирающими. Мускулы напряглись, обретя нечеловеческую силу, а в паху моё возбуждение стало ещё более выраженным, более требовательным. Но не она. Исетнофрет приблизилась, её руки скользнули по моей груди, проследили узоры чешуи, спустились ниже. Когда её пальцы обхватили мой член, я не смог сдержать глубокого стона. — Прекрасный, — прошептала она, лаская меня медленными движениями. — Мой прекрасный хищник. Моя древняя сила. Возьми меня. Покажи мне, на что способна твоя магия. Я поднял её, прижал к стене, её ноги обхватили мою талию. Моя твёрдость прижалась к её влажному теплу, и она застонала, запрокинув голову, обнажив изгиб шеи. — Так долго, — прошептал я, покрывая поцеluями её горло, ключицы, спускаясь к груди. — Так долго я мечтал снова почувствовать твой вкус. Я взял её сосок в рот, лизнул, покусал осторожно, и она выгнулась в моих руках, её пальцы впились в мои волосы. — Асхем… пожалуйста… я не могу больше ждать. Я опустил её на постель, лёг между её ног. Она была готова для меня — влажная, горячая, открытая. Я вошёл в неё одним медленным движением, и мы оба застонали от наслаждения воссоединения. — Боги, — прошептала она, её глаза закатились от удовольствия. — Ты… ты везде. Я чувствую тебя везде. Я начал двигаться, сначала медленно, наслаждаясь каждым моментом. Её тело обхватывало меня, как шёлковая перчатка, пульсировало вокруг моей твёрдости. Каждое движение посылало волны магии через наши связанные души. — Быстрее, — простонала она, её ногти оставляли красные полосы на моей спине. — Сильнее. Я хочу чувствовать твою силу. Хочу, чтобы ты потерял контроль. Я ускорился, мои движения стали более требовательными, более животными. Звук наших тел, сливающихся в древнем танце, наполнил комнату. Её стоны становились громче, отчаяннее. — Да… да… именно так, — шептала она, встречая каждый мой толчок движением бёдер. — Я твоя… полностью твоя… Когда я почувствовал её приближающийся экстаз — как она сжалась вокруг меня, как её дыхание стало прерывистым — я ускорился ещё больше, каждое движение посылало нас обоих к краю. — Кончи для меня, — прошептал я ей на ухо, мой голос был хриплым от желания. — Покажи мне, как сильно ты хочешь меня. Она взорвалась подо мной, её тело выгнулось дугой, крик наслаждения сорвался с её губ. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, и это толкнуло меня через край. Я излился в неё с силой тысячелетий, наше соединение осветило комнату вспышкой золотой магии. Мы лежали потом, переплетённые, её голова на моей груди, мои руки в её волосах. Я чувствовал, как по нашим венам течёт одна кровь, как бьются наши сердца в одном ритме. — Теперь мы действительно едины, — прошептала она. — Не проклятием, а выбором. Не ядом, а любовью. И я почувствовал, как последние осколки древнего заклятия рассыпаются в прах. Мы были свободны. Наконец-то свободны любить друг друга так, как было задумано изначально. Потом мы лежали, переплетённые, и я слушал её дыхание, чувствовал биение её сердца. Она была тёплой, живой, настоящей. Не видением, не мечтой, а реальностью, которую я могу держать в объятиях. — Что теперь? — спросил я. Она повернулась, посмотрела на меня глазами, в которых горел огонь решимости: — Теперь мы идём за нашими детьми. И заканчиваем то, что начал Эхнатон. Раз и навсегда. Я улыбнулся, впервые за тысячелетия почувствовав что-то похожее на надежду: — Вместе? — Вместе, — подтвердила она. — Как семья.

Глава 19

Глава 19

Счастье длилось всего три дня. Три дня, которые были как глоток воды в пустыне, как луч солнца в беспросветной тьме. Три дня, когда я была не рабыней, не пленницей, а просто женщиной, любящей и любимой. Асхем восстанавливался быстро — наша связь питала его, как родник питает высохшую землю. Его раны затягивались, силы возвращались, и с каждым часом он становился всё больше похож на того мужчину, которого я помнила из прошлой жизни. Нежного в моментах близости, яростного в защите того, что любил. Мы проводили время, восстанавливая утраченные воспоминания, делясь друг с другом осколками прошлого. Я рассказывала ему о детях — какими они были в младенчестве, как смеялись, как спали между нами на большой постели. Он делился своими страхами — как боялся причинить мне вред своей природой хищника, как каждый день благодарил богов за то, что я приняла его таким, какой он есть. И мы планировали. Планировали, как найти наших детей в том месте между мирами, где их держало проклятие. Планировали, как окончательно разделаться с Эхнатоном. Планировали будущее, которое казалось возможным впервые за тысячелетия. Я должна была знать, что это слишком хорошо, чтобы длиться вечно. Меритатен исчезла утром четвёртого дня. Просто не пришла с завтраком, как делала всегда. Сначала я не придала этому значения — может, заболела, может, у неё были другие дела. Но к полудню беспокойство начало грызть меня изнутри, как червь, точащий яблоко. — Что-то не так, — сказала я Асхему, который читал древние свитки, ища способы безопасно перенести души детей из загробного мира. Он поднял голову, его змеиные глаза сузились: — Ты права. Я тоже это чувствую. В воздухе пахнет предательством, — напряжённо произнёс он, оглядывая тёмный коридор. Мы нашли комнату Меритатен пустой. Её вещи были на месте, но саму её словно ветром сдуло. На столе лежала записка, нацарапанная дрожащей рукой: "Прости меня. У меня не было выбора. Храм Сета. Заходящее солнце. Одна." Я смяла листок в кулаке, чувствуя, как внутри разгорается ярость: — Эхнатон. Этот змей использует её как приманку. Асхем взял меня за плечи, его прикосновение было твёрдым, решительным: — Это ловушка. Очевидная, примитивная ловушка. Он хочет заманить тебя туда, где сможет действовать свободно. — Я знаю, — я встретила его взгляд, и он увидел в моих глазах решимость. — Но я всё равно пойду. Меритатен… она единственная, кто был добр ко мне в этом мире. Я не брошу её. — Тогда я пойду с тобой. — Нет, — я покачала головой. — В записке сказано "одна". Если он увидит тебя, он может убить её из мести. А я… я верховная жрица Исиды. У меня есть силы, о которых он не знает. Асхем хотел возразить, но я заткнула его поцелуем — долгим, глубоким, полным любви и отчаяния: — Доверься мне. Как я доверилась тебе. Храм Сета находился в самой старой части города, там, где узкие улочки петляли, как змеи, а тени были гуще, чем кровь. Я шла туда одна, под багровым закатным солнцем, чувствуя, как в моей крови пульсирует сила Исиды — древняя, светлая, противоположная тьме, которая наполняла храм бога хаоса. Здание было чёрным, как обсидиан, украшенным барельефами, от которых исходила аура зла. Змеи, скорпионы, существа из кошмаров — всё это ползло по стенам в каменном танце разрушения. Я вошла внутрь, и воздух сразу стал тяжёлым, пропитанным запахом крови и ладана. Факелы горели тусклым красным пламенем, отбрасывая пляшущие тени на алтарь в центре зала. И там, привязанная к этому алтарю, лежала Меритатен. Она была жива, но избита. Её лицо распухло от ударов, губы были разбиты, а в глазах читался ужас. Когда она увидела меня, то попыталась закричать, но кляп заглушил звук. — Как трогательно, — раздался голос за моей спиной. — Госпожа пришла спасать рабыню. Я обернулась и увидела Эхнатона. Он изменился со времени нападения на дворец — стал худее, изможённее, но в его глазах горел огонь безумия, который делал его ещё опаснее. — Отпусти её, — сказала я, силясь сохранить спокойствие. — Твоя война с нами. Она здесь ни при чём. Эхнатон рассмеялся, и этот смех был как скрежет железа по стеклу: — Ни при чём? Милая девочка, она наблюдала за вами месяцами. Видела, как ты превращаешься из сломленной рабыни в самоуверенную ведьму. Видела, как мой дорогой брат снова влюбляется в свою старую блудницу. Слово "блудница" ударило меня, как пощёчина, но я не дрогнула: — Зависть — ужасная вещь, Эхнатон. Она превращает людей в монстров. — Зависть? — он подошёл ближе, и я увидела, что в его руках снова тот же кристалл, который он использовал во дворце. — Ты думаешь, это зависть движет мной? Он поднял артефакт, и тот засиял зловещим светом: — Это справедливость, дорогая. Месть за годы унижений. За то, что он всегда был любимцем отца. За то, что он получил трон, который должен был принадлежать мне. И за то… — его голос стал тише, опаснее, — что он получил тебя. Меня пронзило понимание, холодное и ужасающее: — Ты… ты хотел меня. Уже тогда. — Хотел? — Эхнатон засмеялся горько. — Я был одержим тобой! Смотрел, как ты играешь в его дворце в роль верной жены. Видел, как ты лжёшь ему о своих чувствах. Потому что кто может полюбить чудовище? Кто может желать существо, которое больше змея, чем человека? Он сделал ещё шаг ко мне: — Но ты лгала ему. Как лжёшь и сейчас. Я видел страх в твоих глазах, когда он показывал свою истинную природу. Я знаю, что ты втайне мечтала о нормальном мужчине. О ком-то… как я. — Ты ошибаешься, — моя ярость прорвалась наружу, заставив силу Исиды вспыхнуть вокруг меня золотым ореолом. — Я любила его. Люблю его. Всего целиком — и человека, и нага, и хищника, и защитника. Ты никогда не понимал любви, потому что неспособен на неё. Лицо Эхнатона исказилось от ярости: — Любовь! — он плюнул, как будто само слово было ядом. — Ты хочешь знать правду о своей драгоценной любви? Хочешь узнать, кем ты была на самом деле? Кровь брызнула на алтарь, на пол, на мои руки. Меритатен дёрнулась несколько раз, потом затихла, её глаза остекленели. Наталья закричала — долгий, протяжный крик отчаяния и ярости. Но в этом крике я слышал и нечто иное. Сомнение. Страх. Начало понимания того, что её прекрасный принц был на самом деле тираном. — Теперь ты видишь, — сказал я, вытирая кинжал о свою одежду. — Теперь ты понимаешь, каков он на самом деле. Каким всегда был. Она плакала, её тело сотрясалось от рыданий, но слёзы эти были не только горем. В них была ярость. На него. На себя. На всю ложь, которой она окружила себя. Кристалл пульсировал, питаясь её эмоциями, становясь сильнее. С каждой слезой, с каждым всхлипом он вплетал новые нити в ткань её новой реальности. — Пойдём со мной, — сказал я, протягивая руку. — Позволь мне освободить тебя от него. Позволь мне показать, как должна жить женщина. Не как рабыня, не как собственность. Как царица. Она смотрела на мою руку долго, очень долго. Я видел борьбу в её глазах — остатки старой любви против новой истины, которую я дал ей. И медленно, очень медленно, она протянула свою. Когда наши пальцы соприкоснулись, кристалл вспыхнул с силой, которая осветила весь храм. Магия, тысячелетиями копившаяся в этом артефакте, перетекла в неё, заменяя последние остатки её истинных воспоминаний. Теперь она была моей. Полностью. Навсегда. — Добро пожаловать домой, моя царица, — прошептал я, подтягивая её к себе. — Добро пожаловать в мир без лжи. Но даже когда я произносил эти слова, где-то в глубине души я знал, что это было только началом. Асхем не отдаст её без боя. И когда он придёт — а он обязательно придёт — битва будет такой, какой мир не видел уже тысячи лет. Битва не только за женщину, но за саму реальность. За право определять, что есть правда, а что — ложь. И я был готов к этой битве. Готов разрушить весь мир, если это понадобится, чтобы сохранить её рядом с собой. Потому что я ждал её слишком долго, чтобы отпустить сейчас.

Глава 20

Глава 20

Кошмар начался с пробуждения. Я очнулась в незнакомой комнате, на шёлковой постели, одетая в прозрачные ткани цвета слоновой кости. Воздух был пропитан ароматом лотоса и чего-то ещё — сладковато-тошнотворного, что заставляло голову кружиться. Стены были украшены фресками, изображающими сцены, которые заставили бы покраснеть даже опытную куртизанку. — Проснулась, моя дорогая? — голос Эхнатона заставил меня вздрогнуть. Он сидел в кресле у окна, одетый в роскошные одежды жреца-правителя. На его лице была улыбка, которая должна была быть нежной, но отдавала чем-то хищным, голодным. Воспоминания обрушились на меня лавиной — храм Сета, смерть Меритатен, кристалл, искажающий реальность. И страшная правда о том, кем я была на самом деле. Рабыня. Собственность. Игрушка в руках тирана. — Где я? — мой голос был хриплым, как будто я кричала часами. — В моём дворце, — Эхнатон поднялся, подошёл к постели. — В безопасности. Вдали от того, кто причинял тебе боль все эти годы. Он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, но я отшатнулась. Что-то внутри меня — глубже разума, глубже новых воспоминаний — кричало, что это неправильно. Что этот мужчина опасен. — Не бойся меня, — его голос стал мягче. — Я никогда не причиню тебе вреда. В отличие от… него. При упоминании Асхема меня пронзила боль — не физическая, а душевная, раздирающая. Образы навалились один за другим: я в рабском ошейнике, он, покупающий меня как скотину, дети, рождённые в позоре… — Он использовал меня, — прошептала я, и слова эти были как осколки стекла во рту. — Да, — Эхнатон сел на край постели, его рука легла на мою. — Но это в прошлом. Теперь ты здесь, со мной. Теперь ты свободна. Свободна. Это слово должно было принести облегчение, но вместо этого оно резало, как нож. Потому что глубоко внутри, в том месте, куда не добралась магия кристалла, что-то шептало: "Ложь. Всё это ложь." — Я хочу увидеть тело Меритатен, — сказала я внезапно. — Хочу… похоронить её как следует. Лицо Эхнатона на мгновение застыло, потом снова озарилось улыбкой: — Конечно, дорогая. Но сначала тебе нужно восстановить силы. Ты пережила тяжёлое потрясение. Он встал, направился к двери: — Отдыхай. Я велю принести тебе еды и одежды. А потом… потом мы поговорим о нашем будущем. Когда дверь за ним закрылась, я услышала звук поворачивающегося ключа. Заперта. Значит, моя "свобода" была очередной клеткой, только с золотыми прутьями. Я поднялась, подошла к окну. Внизу простирался сад, но не такой, как во дворце Асхема. Этот был тёмным, зловещим, полным растений, которые выглядели ядовитыми даже на расстоянии. А за садом… Пустыня. Бесконечная, выжженная солнцем пустыня. Я была в ловушке. Слуги принесли еду — изысканные блюда, от которых исходил аромат, заставляющий рот наполняться слюной. Но когда я попыталась съесть хотя бы кусочек, меня затошнило. Что-то в пище было не так. Зелье? Яд? Или просто моё тело отвергало всё, что исходило от Эхнатона? К вечеру он вернулся, принеся с собой шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями. — Подарок, — сказал он, ставя её передо мной. — Чтобы ты почувствовала себя… королевой. Внутри были украшения — ожерелья, браслеты, серьги. Всё из золота и драгоценных камней, всё невероятно красивое. И всё пропитанное магией. — Надень их, — его голос стал более настойчивым. — Они будут защищать тебя. — От чего? — спросила я, не касаясь украшений. — От его влияния. От яда в твоей крови. От ложных воспоминаний, которые он вложил в твой разум. Но я не надела их. Что-то внутри меня бунтовало против этой идеи, кричало об опасности. Эхнатон ждал, его улыбка становилась всё более натянутой: — Наталья, дорогая, не заставляй меня настаивать. — А что будет, если я откажусь? — я встретила его взгляд. — Ты заставишь меня? Как он? Его лицо потемнело: — Я не он. Я не использую силу против тех, кого люблю. — Тогда я не буду их надевать. Мы смотрели друг на друга долгую минуту, воздух между нами накалялся от напряжения. Потом он резко встал: — Как хочешь. Но помни — я предложил тебе лёгкий путь. И снова ушёл, снова заперев дверь. Той ночью я не спала. Сидела у окна, смотрела на звёзды и пыталась понять, что со мной происходит. Воспоминания — те, что дал мне кристалл — были ясными, детальными, болезненно реальными. Но под ними, как подводное течение, текло что-то иное. Тёплое, светлое, полное любви. К рассвету я приняла решение. Я должна была бежать. Должна была найти способ вырваться из этого места и… и что? Вернуться к Асхему? К тому, кто использовал меня как рабыню? Но даже думая об этом, я чувствовала, как что-то внутри протестует, шепчет: "Неправда. Это не он. Это не так." Осмотр комнаты не дал ничего полезного. Дверь была заперта магическими замками, окно — слишком высоко, чтобы прыгнуть. Но в углу я нашла то, что искала — вентиляционную решётку, достаточно большую, чтобы пролезть. Когда принесли завтрак, я сделала вид, что ем, на самом деле пряча еду в складках одежды. Мне понадобится сила для побега. К полудню охранник за дверью сменился. Новый был менее внимательным — я слышала, как он зевает, как ёрзает от скуки. Идеальное время. Решётка поддалась после долгих усилий. Вентиляционная шахта была узкой, пыльной, но она вела вниз, к нижним этажам дворца. Я протиснулась внутрь, стараясь двигаться бесшумно. Выбралась я в подвале, среди мешков с зерном и бочек с вином. Воздух здесь был спёртым, но свободным от магических чар, которыми был пропитан верхний этаж. И тут случилось нечто неожиданное. Яд в моей крови — тот самый яд Асхема, который связывал нас — вдруг ожил. Он пульсировал, тянулся, как компасная стрелка к северу, указывая направление. Он чувствовал своего создателя. Чувствовал его боль, его отчаяние, его поиски. — Он ищет меня, — прошептала я в темноту. — Он не бросил меня. Это осознание ударило меня с силой молнии. Если бы я была просто рабыней, просто собственностью, зачем бы он тратил силы на поиски? Зачем рисковать? Подвал вёл к туннелям — древним, высеченным в скале ещё первыми строителями этого места. Я шла по ним, ориентируясь на пульсирование яда в крови, на его зов. Но Эхнатон обнаружил мой побег быстрее, чем я ожидала. — Наталья! — его голос эхом разносился по туннелям. — Не делай глупостей! Там, наверху, тебя ждёт только боль! Я ускорила шаг, но слышала, как звуки погони приближаются. Факелы, голоса, топот ног. — Ты не понимаешь! — кричал он. — Я освободил тебя от иллюзий! Показал правду! Почему ты бежишь от неё? Потому что это ложь, хотела крикнуть я. Потому что твоя правда — яд, более опасный, чем любое проклятие. Туннель вывел меня к древнему храму — полуразрушенному, заброшенному, но всё ещё излучающему силу. Я узнала его сразу, хотя никогда здесь не была. Храм Истины. Внутри было темно, пыльно, но воздух… воздух был чистым. Здесь не действовали чары Эхнатона, здесь его ложь не имела силы. — Госпожа, — услышала я знакомый голос. Из тени выступил Сетнахт, лицо его было измождённым, но глаза горели решимостью. — Сетнахт! — я бросилась к нему. — Как ты нашёл меня? — Мой фараон послал меня, — ответил он. — Он чувствовал твою боль через связь. Знал, что ты в опасности. — Эхнатон… он показал мне воспоминания. О том, что я была рабыней. О том, что Асхем… — Ложь, — Сетнахт покачал головой. — Всё это ложь, госпожа. Кристалл Искажения — древний артефакт, способный переписывать память. Эхнатон использовал его, чтобы заставить тебя поверить в то, что было выгодно ему. Облегчение затопило меня, как тёплая волна: — Значит, я действительно была жрицей? Была свободной? — Более того, — голос Сетнахта стал мягче. — Ты была единственной, кого мой фараон любил как равную. Единственной, кто видел в нём не монстра, а мужчину. Звук погони приближался. Факелы плясали в темноте туннелей. — Мы должны идти, — сказал Сетнахт. — Здесь есть секретный проход, который выведет нас к дворцу фараона. Но было уже поздно. Эхнатон ворвался в храм во главе своих воинов, его лицо было искажено яростью. — Как трогательно, — прошипел он. — Верный пёс прибежал спасать блудную овечку. Он поднял кристалл, и тот засиял зловещим светом: — Но я не позволю тебе забрать её, Сетнахт. Она моя. Моё творение. Моя новая истина. — Единственная истина здесь, — раздался новый голос, заставивший всех замереть, — что ты трус и предатель, брат. Асхем вышел из тени, и вид его заставил моё сердце пропустить удар. Он был бледен, измождён, в его глазах читалось отчаяние человека, потерявшего всё самое дорогое. Но когда наши взгляды встретились, в них вспыхнуло что-то, что развеяло последние сомнения. Любовь. Чистая, безоговорочная, готовая на всё ради моей безопасности. — Наталья, — прошептал он, и моё имя на его губах звучало как молитва. — Ты в порядке? Я хотела бежать к нему, хотела броситься в его объятия, но кристалл в руках Эхнатона пульсировал, удерживая меня на месте. — Она больше не твоя, — сказал Эхнатон. — Она знает правду о том, кем была. О том, что ты с ней делал. Асхем посмотрел на меня, и в его глазах я увидела боль: — Что он показал тебе? — Что я была рабыней, — мой голос дрожал. — Что ты купил меня. Использовал. Что наши дети… — В прошлой жизни я освободил тебя и любил как равную, — сказал он тихо. — Но в этой причинил тебе боль, потому что поверил подменённой памяти и собственной ярости. Я не стану просить забыть это. Только дай мне шанс доказать, что я способен вернуть тебе выбор. Он сделал шаг вперёд, но Эхнатон направил на него кристалл: — Ещё один шаг, и я сотру все её воспоминания. Полностью. Навсегда. Асхем остановился, его руки сжались в кулаки: — Отпусти её. Твоя вражда со мной. Не втягивай её в это. — Втягивай? — Эхнатон засмеялся. — Дорогой брат, она всегда была целью. Всегда была призом, которого я хотел заполучить. Он обернулся ко мне: — Скажи ему, дорогая. Скажи, что ты выбираешь меня. Что выбираешь правду вместо лжи. Я смотрела на них — двух мужчин, которые сражались за мою душу. Один предлагал удобную ложь, другой — болезненную истину. Один сулил лёгкую жизнь без воспоминаний о боли, другой — полноту существования со всеми его светлыми и тёмными сторонами. И глубоко внутри, там, где не могли добраться никакие чары, я знала ответ. — Я выбираю его, — сказала я, глядя прямо в глаза Асхему. — Я выбираю любовь. Даже если она приносит боль. Лицо Эхнатона исказилось от ярости: — Тогда пусть так. Если я не могу получить тебя живой, я получу твою смерть. Он направил кристалл на меня, и из него вырвался луч смертоносной энергии. Но Асхем был быстрее. Он прыгнул, заслонив меня собой, принял удар на себя. И в этот момент что-то во мне сломалось, рассыпалось в прах. Ложные воспоминания Эхнатона не выдержали силы настоящей любви, настоящего горя, настоящей боли. И я была готова драться. Как хищница, как пантера. Драться за то, что мои воспоминания очистились от лжи. Вернулось все, что было раньше. Вернулось все, что было правдой. *** Асхем Боль от удара кристалла была… знакомой. Как возвращение домой после долгого путешествия. Как встреча со старым другом. Я падал, чувствуя, как магия Эхнатона разъедает моё тело, но всё, о чём я мог думать, было её безопасностью. Она была рядом, она была жива, она выбрала меня. — Асхем! — её крик пронзил воздух, полный отчаяния и ярости. Я увидел, как она поднимается, как вокруг неё вспыхивает аура силы — не той тёмной магии, которой её пичкал Эхнатон, а истинной мощи жрицы Исиды. Золотой свет заполнил храм, заставляя воинов отступить, а кристалл в руках Эхнатона затрещать от перенапряжения. — Убери от неё свои грязные руки, — её голос звучал как гром, как сама ярость богов. Эхнатон попятился, его лицо было бледным от страха: — Это невозможно. Кристалл должен был… — Твой кристалл бессилен против истинной любви, — сказала она, приближаясь к нему. — Против связи, которая сильнее смерти. Я чувствовал, как её сила вливается в меня через нашу связь, исцеляет раны, восстанавливает силы. Мы были едины — не только в любви, но и в ярости. Не только в нежности, но и в жажде справедливости. — Бежим, — прошептал я, поднимаясь на ноги. Она покачала головой, не отводя взгляда от Эхнатона: — Нет. Хватит бегать. Пора закончить это. И я понял, что она права. Этот кошмар, длившийся тысячелетия, должен был закончиться здесь и сейчас. Что бы это нам ни стоило.

Глава 21

Глава 21

Сетнахт Я служил трём фараонам за свою долгую жизнь. Магия храма замедлила моё старение и позволила пережить смену династий, но никого из правителей я не любил так, как Асхема. Он спас меня, когда я был юнцом, приговорённым к смерти за колдовство, дал знания, цель и место в мире. Теперь пришло время вернуть долг. Воины Эхнатона колебались, видя ауру силы, окружающую госпожу Мерит. Золотой свет, исходящий от неё, обжигал их глаза, заставлял отступать к стенам храма. Но их господин не собирался сдаваться. — Если я не могу получить её любовь, — прошипел Эхнатон, поднимая кристалл над головой, — то получу её смерть. И твою, брат. И когда вы оба будете мертвы, я возьму ваши души и сделаю их своими рабами на всю вечность. Артефакт засиял ослепительным светом, но на этот раз энергия была направлена не на разрушение, а на поглощение. Я чувствовал, как он пытается высосать мою жизненную силу, как невидимые щупальца тянутся к моей душе. — Сетнахт! — крикнула госпожа. — Расскажи им! Расскажи всю правду, пока мы ещё можем говорить! Она была права. В последние минуты нашей жизни они должны были узнать всё. Каждую деталь той древней трагедии, которая привела нас к этому моменту. — Слушайте, — сказал я, напрягая голос, чтобы перекричать рёв магической энергии. — Слушайте правду о проклятии, которое разрушило ваши жизни! Наталья Он рассказал обо всём: как Рахотеп держал меня в рабстве, а сила Исиды не позволяла ему прикоснуться ко мне. Асхем разорвал рабский договор и передал меня под защиту храма. Он ничего не потребовал взамен. Лишь спустя месяцы, уже став свободной жрицей, я сама протянула ему руку. Сначала он был моим защитником, затем — любимым мужчиной и мужем. — Месяцы прошли, прежде чем между ними возникло что-то большее, — Сетнахт уклонился от магического разряда, посланного одним из воинов. — Месяцы осторожного сближения, взаимного уважения, растущего доверия. А когда они наконец стали любовниками, это было… прекрасно. Я помнила ту первую ночь: его нежность, страх причинить мне боль и честность, с которой он показал истинную природу. Его сила была завораживающе опасной, но рядом с ним я не чувствовала себя жертвой. Он один умел воплощать мои самые запретные желания, не отнимая у меня права выбирать. — Они поженились в храме Исиды, — голос Сетнахта становился слабее, но он продолжал. — Не по расчёту, не по принуждению. По любви. Чистой, истинной, способной изменить мир. — И родились дети, — добавила я, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. — Мой сын Хаемуас и дочь Меритра. Не ублюдки, не плоды позора. Наследники, которых мы любили больше жизни. Лицо Эхнатона исказилось от ненависти при упоминании детей: — Отродье! Мерзкие гибриды, оскверняющие чистоту крови! — Они были совершенными, — прошептал Асхем, на мгновение прекратив сражение. — Умными, добрыми, сильными. Они должны были стать мостом между мирами людей и нагов. Должны были принести мир… — Вместо этого они принесли мне только боль! — взревел Эхнатон. — Каждый день я смотрел на ваше счастье и ненавидел! Ненавидел то, что у него есть то, чего не могу получить я! Трон, власть, любовь — всё досталось ему, а мне остались крошки! — Ты был его братом, — сказал Сетнахт. — Не по крови, но по выбору. Он доверял тебе, уважал тебя, считал семьёй. И ты предал его. — Я взял то, что заслуживал! — Эхнатон поднял кристалл ещё выше. — Рахотеп открыл мне храм и помог добраться до детей, а я создал проклятие, которое должно было разлучить вас навеки: убить наследников, разорвать связь и превратить любовь в ненависть! Я видела эту ночь — ночь предательства. Эхнатон, крадущийся в детскую комнату с кинжалом и ядом. Мой крик ужаса, когда я нашла их маленькие тела. Асхем, обезумевший от горя, готовый разорвать мир в клочья. — Но проклятие сработало не так, как ты планировал, — сказала я, поворачиваясь к Эхнатону. — Ты хотел, чтобы мы забыли друг друга, чтобы я стала твоей. Но вместо этого… — Вместо этого вы оказались связаны через смерть, — закончил Сетнахт. — Госпожа Мерит позволила себя сжечь, думая, что её смерть разрушит проклятие. Но магия была искажена горем, яростью, любовью. Вместо разрыва она создала вечную связь. — Цикл перерождений, — прошептал Асхем. — Тысячи лет я ждал её возвращения. Тысячи лет она умирала и рождалась заново, не помня, кем была. — И каждый раз я находил способ разлучить вас! — торжествующе воскликнул Эхнатон. — В каждой жизни я был рядом, шептал ей ложь о твоей жестокости, убеждал бояться тебя! Боль этого откровения была хуже любого физического удара. Множество жизней, смертей и упущенных возможностей быть счастливыми — всё из-за зависти Эхнатона и предательства Рахотепа. — Но в этот раз что-то пошло не так, — продолжал он. — В этот раз ты была слишком сильной, слишком упрямой. Ты начала сопротивляться, начала вспоминать. И тогда я понял — единственный способ получить тебя… — Убить нас обоих и поработить наши души, — закончила я. — Сделать нас своими марионетками на всю вечность. Эхнатон улыбнулся, и эта улыбка была ужаснее любого кошмара: — Именно. И теперь, когда я рассказал вам всю правду, вы можете умереть со спокойной совестью. Кристалл засиял с силой, которая должна была испепелить нас всех. Но в этот момент случилось нечто, чего не ожидал никто. Храм Истины ответил. Древние символы на стенах вспыхнули золотым светом, резонируя с моей силой жрицы Исиды. Сама земля под нашими ногами запульсировала энергией, отвергая ложь, отвергая предательство, отвергая зло. — Что происходит? — в голосе Эхнатона впервые за всё время прозвучал страх. — Храм Истины, — сказал Сетнахт, и в его глазах вспыхнула надежда. — Он не позволит лжи существовать в своих стенах. Твоё проклятие, твоя магия — всё это основано на обмане. А здесь ложь не имеет силы. Я почувствовала, как что-то меняется внутри меня. Не просто воспоминания возвращались — сама суть моего бытия трансформировалась. Я была не просто Натальей, заблудшей в чужом мире. Не просто Исетнофрет, жрицей древнего Египта. Я была чем-то большим, чем-то цельным. Матерью. Женой. Хранительницей баланса между мирами. И у меня была сила изменить всё. — Асхем, — позвала я, протягивая к нему руку. Он бросил сражение с воинами, подбежал ко мне. Когда наши пальцы соприкоснулись, энергия между нами вспыхнула с такой силой, что кристалл в руках Эхнатона треснул. — Что вы делаете? — завопил он. — То, что должны были сделать тысячи лет назад, — ответила я. — Заканчиваем это. Наши силы слились — моя золотая магия жрицы и его тёмная мощь нага. Не противоположности, а дополнения. Не война, а союз. Энергия закружилась вокруг нас, поднимая камни с пола, заставляя стены храма петь древние песни. — Эхнатон, — сказал Асхем, и его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей, — ты хотел правду? Получи её. Мы направили объединённую силу на кристалл, и он взорвался. Не просто разбился — взорвался с силой, которая должна была разрушить храм. Но вместо разрушения произошло очищение. Ложь, накопленная в артефакте тысячелетиями, сгорела в огне истины. Воины Эхнатона исчезли, как дым, — они были лишь иллюзиями, порождёнными кристаллом. Сам Эхнатон упал на колени, его тело дрожало от шока: — Нет… нет, это невозможно… я потратил тысячи лет… — Ты потратил тысячи лет на ложь, — сказала я, подходя к нему. — И ложь сожрала тебя изнутри. Посмотри на себя. Он поднял руки, посмотрел на них, и ужас исказил его лицо. Кожа была серой, как пепел, глаза — пустыми провалами, рот — чёрной дырой. Кристалл не просто давал ему силу. Он пожирал его душу год за годом, превращая в пустую оболочку. — Я... я только хотел… — его голос был хриплым шёпотом. — Ты хотел того, что принадлежало другому, — сказал Асхем. — И готов был разрушить всё, чтобы получить это. Эхнатон поднял голову, и в его глазах вспыхнула последняя искра ярости: — Если я не могу получить счастье… то не получит никто! Он бросился на меня с кинжалом, который появился в его руке неизвестно откуда. Но Асхем был быстрее. Он перехватил удар, сломал Эхнатону руку одним движением. — Хватит, — сказал он устало. — Просто… хватит. Эхнатон рухнул на пол, его тело корчилось в агонии — не физической, а духовной. Тысячи лет ненависти, зависти, одержимости наконец нашли выход. В тот же миг оборвалась последняя нить, связывавшая проклятие с Рахотепом. Его душа больше не могла вернуться в новой плоти: цикл, державший нас всех, наконец распался. — Убей меня, — прошептал он. — Покончи с этим. Асхем посмотрел на меня, в его глазах был вопрос. Я подошла, присела рядом с Эхнатоном: — Нет, — сказала я тихо. — Ты будешь жить. Будешь жить с пониманием того, что разрушил. Будешь жить, зная, что любовь, которую ты пытался уничтожить, оказалась сильнее твоей ненависти. Его глаза расширились от ужаса: — Это хуже смерти… — Может быть, — согласилась я. — Но это справедливо. Мы оставили его там, в разрушенном храме, среди осколков его мечтаний. Не мёртвого, но сломленного. Не уничтоженного, но лишённого силы причинять вред. Он был так немощен, что ползал по полу. Он ослеп и онмел. Его руки были сломаны, а ноги так слабы, что он не мог встать. Насекомое. Вот кем он стал. Снаружи нас ждал рассвет. Новый день. Новая жизнь. И впереди — всё то, о чём мы мечтали тысячи лет. *** Асхем Мы шли через пустыню рука об руку, и впервые за тысячелетия я чувствовал что-то похожее на мир. Проклятие было разрушено, правда открыта, враг побеждён. Но главное — она была рядом. Не как пленница, не как жертва обстоятельств, а как равная. Как женщина, которая выбрала меня, зная всю правду о нашем прошлом. — Что теперь? — спросила она, останавливаясь на вершине дюны. Я посмотрел на горизонт, где восходящее солнце окрашивало небо в золотые тона: — Теперь мы возвращаем наших детей. И начинаем жить. Она улыбнулась, и эта улыбка была прекраснее любого восхода: — Вместе? — Навсегда, — подтвердил я. И впервые за тысячи лет будущее казалось светлым.

Глава 22

Глава 22

Дворец Асхема встретил нас тишиной. Не мёртвой, а выжидающей, словно само здание затаило дыхание в ожидании чуда. Слуги, увидев нас идущих рука об руку, падали на колени, но в их глазах читалось не только почтение, но и надежда. Они чувствовали перемены в воздухе, ощущали, как меняется сама атмосфера дворца. Проклятие было разрушено, но его последствия всё ещё держали мир в своих когтях. Где-то между жизнью и смертью, в том сумрачном пространстве, куда отправляются души, не нашедшие покоя, ждали наши дети. — Они близко, — прошептала я, чувствуя знакомое присутствие на границе восприятия. — Хаемуас и Меритра. Они зовут нас. Асхем сжал мою руку: — Святилище душ. В самом сердце дворца. Там, где хранятся артефакты, способные открыть врата между мирами. Мы спускались по древним ступеням, высеченным ещё первыми строителями этого места. Воздух становился гуще, насыщеннее магией. Стены светились символами, которые пробуждались от нашего присутствия — символами жизни, смерти и возрождения. Святилище было круглой комнатой с куполообразным потолком, украшенным картой звёздного неба. В центре стоял алтарь из чёрного мрамора, а на нём — два небольших саркофага, размером с детские гробики. — Их тела, — прошептал Асхем, и голос его задрожал. — Сетнахт и верные жрецы успели спрятать их до моего заточения. Даже из саркофага я поддерживал защитную печать, надеясь, что однажды мы сможем вернуть им жизнь. Я подошла к саркофагам, положила руки на холодный камень. Мгновенно видения захлестнули меня — смех детей, их первые шаги, слова, объятия. Хаемуас с серьёзными глазами отца и моей улыбкой. Меритра, дерзкая и любопытная, с даром к магии, который проявился с младенчества. — Мама, — услышала я их голоса, эхом отдающиеся в святилище. — Папа. Мы так долго ждали. Они материализовались постепенно — сначала как лёгкие тени, потом как полупрозрачные фигуры, наконец как почти реальных детей, какими они были в момент смерти. Хаемуасу было семь лет, Меритре — пять. Они выглядели именно такими, какими я их помнила, только печальными, уставшими от долгого ожидания. — Наши малыши, — Асхем опустился на колени, протягивая руки к призракам детей. — Прости нас. Прости, что не смогли защитить вас. — Это не ваша вина, — сказал Хаемуас, его детский голос звучал мудрее, чем должен был. — Дядя Эхнатон… он обманул нас. Сказал, что вы позвали нас поиграть в особенную игру. Слёзы текли по моим щекам, как расплавленное серебро: — Мы вернём вас. Обещаю. Мы найдём способ. — Но мы не хотим возвращаться такими, какими были, — тихо сказала Меритра, её маленькая рука потянулась к моему лицу, но прошла сквозь, как дым. — Мы выросли здесь, между мирами. Мы больше не дети. — Что ты имеешь в виду? — спросила я, хотя в глубине души уже понимала. — Покажи им, — сказал голос за нашими спинами. Мы обернулись и увидели фигуру в белых одеждах — не Исет из святилища воспоминаний, а кто-то другой. Женщина неопределимого возраста, с глазами, в которых отражались звёзды. — Богиня Исида, — прошептал Асхем, падая ниц. — Поднимайся, — сказала богиня мягко. — Сегодня мы равны. Родители, потерявшие детей. Существа, знающие цену любви и жертвы. Она подошла к саркофагам, коснулась камня, и тот начал светиться изнутри: — Ваши дети провели тысячелетия между мирами, изучая тайны жизни и смерти, постигая мудрость, недоступную обычным смертным. Они больше не те малыши, которых вы помните. Свет стал ярче, и из него начали выходить фигуры — уже не детей, а молодых людей. Хаемуас выглядел как юноша лет восемнадцати, высокий, с благородными чертами лица, в которых смешались наши черты. Меритра превратилась в прекрасную девушку с умными глазами и волосами цвета полуночи. — Мама, папа, — сказала она, и её голос был уже голосом взрослой женщины. — Мы вернулись. Но они всё ещё были полупрозрачными, всё ещё принадлежали миру мёртвых больше, чем живых. — Что нужно сделать, чтобы вернуть их полностью? — спросила я богиню. Исида улыбнулась печально: — Жизнь за жизнь. Душа за душу. Один из вас должен пожертвовать своим бессмертием, своей силой, чтобы дать им возможность жить. Асхем и я переглянулись. В его глазах я читала ту же решимость, что чувствовала сама: — Я сделаю это, — сказали мы одновременно. — Нет, — твёрдо сказал Хаемуас. — Мы не позволим вам жертвовать собой ради нас. Снова. — У нас есть другое предложение, — добавила Меритра. — Мы можем вернуться, но не как полностью живые, и не как полностью мёртвые. Как хранители границы между мирами. Как те, кто будет следить за тем, чтобы проклятия вроде того, что создал Эхнатон, больше никогда не причиняли страданий. Исида кивнула: — Мудрый выбор. Они станут полубогами, защитниками баланса. Будут жить в обоих мирах одновременно, но не будут принадлежать полностью ни одному из них. — А мы? — спросила я. — Что будет с нами? — Вы свободны выбирать, — ответила богиня. — Остаться здесь, в мире нагов, и править мудро и справедливо. Или вернуться в мир людей и жить обычной жизнью. Или… — она помедлила, — найти третий путь. — Какой третий путь? — спросил Асхем. — Стать мостом между мирами, как планировали изначально. Ваши дети будут хранителями, вы — послами. Полгода в мире людей, полгода в мире нагов. Объединяя то, что было разделено войнами и предрассудками. Я посмотрела на Асхема, на наших детей, на богиню. Выбор был очевиден: — Мы согласны. Ритуал был прост и в то же время космически сложен. Мы встали в круг — я, Асхем, дети и богиня. Исида начала петь на языке, древнее которого не существовало ничего. Воздух загустел, наполнился золотыми искрами, время словно замедлилось. Я чувствовала, как наши души переплетаются заново — не проклятием, не принуждением, а добровольным выбором. Асхем и я, связанные любовью, которая пережила смерть. Дети, навеки остающиеся частью нас, но обретающие собственную судьбу. Когда песня закончилась, Хаемуас и Меритра стали полностью материальными. Они подошли к нам, и мы обнялись — впервые за тысячи лет, всей семьёй. — Мы любим вас, — прошептала Меритра. — И мы гордимся тем, что вы наши родители. — И мы будем рядом, — добавил Хаемуас. — Возможно, не всегда в одном месте, но всегда в ваших сердцах. Они начали растворяться, но не исчезая, а превращаясь в свет, который осел в наших душах. Мы чувствовали их присутствие, их любовь, их защиту. *** Асхем Год спустя я стоял на балконе дворца в мире людей — не такого роскошного, как мой древний дом, но уютного, наполненного смехом и любовью. Исетнофрет была в саду, ухаживала за цветами, которые росли здесь благодаря её магии. Мы исполняли своё предназначение — полгода правили в мире нагов, где я научился быть не тираном, а справедливым правителем, а она стала мудрой царицей. Полгода жили среди людей, помогая тем, кто нуждался в исцелении, обучая молодых магов, строя мосты понимания между мирами. Дети навещали нас — не часто, но регулярно. Хаемуас нашёл любовь в мире нагов, женился на дочери одного из придворных магов. Меритра стала великой целительницей, путешествующей между мирами и помогающей всем, кто страдал. — О чём думаешь? — спросила Исетнофрет, поднимаясь на балкон. — О том, как нам повезло, — ответил я, обнимая её. — Сколько раз мы могли потерять друг друга навсегда. — Но не потеряли, — она улыбнулась, прижимаясь ко мне. — Любовь оказалась сильнее проклятия. Сильнее смерти. Сильнее времени. Вдалеке прозвучал смех — звонкий, радостный. Это наши новые ученики играли в саду, дети из обоих миров, которых мы учили жить в гармонии. — Асхем, — сказала Исетнофрет внезапно, — а что, если у нас будут ещё дети? Я посмотрел на неё, увидел в её глазах надежду, любовь, готовность к новым приключениям: — В каком мире? — В обоих, — засмеялась она. — Как и мы. Я поцеловал её, долго и нежно, чувствуя, как в наших душах просыпается новая мечта. Впереди была вечность — не проклятая, а благословенная. Не полная страданий, а наполненная любовью. И где-то между мирами, в том месте, где живут самые прекрасные мечты, наши первые дети улыбались, зная, что их семья наконец обрела мир.