Злоречие. Иллюстрированная история: читать начало книги онлайн

Иногда доходило до форменных казусов. Командующий Измайловским полком генерал-лейтенант Павел Мартынов, желая произвести впечатление на членов императорской семьи, поручил капельмейстеру сыграть какое-нибудь произведение с соло для кларнета. Тот ответил, что кларнетист отсутствует из-за потери амбушюра – то есть попросту не в голосе. «Что такое?! Куда смотришь?! – взвился в ярости Мартынов. – Дозволяешь казенные вещи терять! Завтра на твой счет купить велю, воры вы эдакие!»

Из литературных примеров вспомним эпизод повести Валентина Распутина «Прощание с Матерой».

В завершение этого краткого обзора «оскорблений незнанием» вспомним замечательный рассказ Тэффи «Переоценка ценностей», в котором ребятишки рассуждают о морали, толком не зная, что это такое. После долгих споров приходят к общему заключению: «Требуем переменить мораль, чтоб ее совсем не было. Дурак – это хорошо».

От мордофили к замкадышу

Оскорблениям свойственна историческая изменчивость.

Первое, что может заметить даже всякий неспециалист, это устаревание одних оскорблений и появление других. Так, уже вышли из речевого обихода пентюх, фуфлыга, мордофиля, сквернавец, остолбень, околотень, брандыхлыст, маракуша. И, напротив, возникли новые: замкадыш, белоленточник, пропагандон, грантоед, быдлокодер, овуляшка, она-же-мать. Ряд оскорблений имеют архаические и современные эквиваленты. Прежде обидным для мужчины было фетюк, сейчас – задрот.

Матерное блядь в древности имело куда более широкое значение, нежели сейчас. В мужском роде это слово и его производное блядник употреблялись в значении «болтун», «пустослов»; в женском – пустая болтовня, а также ересь, заблуждение и обман. Яркие иллюстрации – в текстах протопопа Аввакума, например в Послании царевне Ирине Михайловне Романовой: «…не лучше ли со Христом помиритца и взыскать старая вера, еже дед и отец твои держали, а новую блядь [патриарха Никона] в гной спрятать?» Или в челобитной Алексею Михайловичу: «…якож блядословят о нас никонияня, нарицают раскольниками и еретиками.»

Значение данного слова и его производных блядивый, блядство, блядовство сужается до «распутства» и попадает в разряд непристойных и оскорбительных только в 1730-е годы. Однако в адрес примерного христианина оно всегда расценивалось как непристойное. В написанном в первой половине XVI века поучении старца Фотия читаем: «.Еже не сквернословити языком всем православным христианом, паче же нам иноком, ниже паки рещи матернее лаяние брату своему: блядин сын, кокову либо человеку крестьянския нашея веры святыя».

Джеймс Гилрей «Честность на пенсии! Падение вигов», 1801, раскрашенный офорт

Выражение недобрая жена в адрес знатной женщины некогда считалось оскорбительным, влекло судебное разбирательство и штраф. За это поплатился в 1635 году князь Д.М. Мещерский, назвавший так свою невестку. Стервой сейчас обзывают женщину с плохим характером, а в позапрошлом столетии так могли назвать ничтожного мужчину. Дословно «стерва» означало падаль, околевшее животное и в прямом значении было синонимом дохлятины. Сейчас это значение сохранилось в названии птицы – стервятник.

Иноверцев, неправославных и (шире) иноземцев пренебрежительно называли на Руси басурманами — сейчас это устаревшее слово. Эфиоп (ефиоп) когда-то был синонимом дурака, иносказательно – чертей, бесов. А ныне бранное жид, напротив, часто не имело негативного смысла, употреблялось как нейтральный этноним.

Некоторые оскорбления были сословно маркированы. У русской аристократии были в ходу мерзавец, шельма, пошляк, болван, остолоп, обормот, щелкопер, ракалья. Последнее слово, означавшее «негодяй, подлец», употребляет, в частности, Ноздрев в адрес Чичикова. До середины позапрошлого века оно бытовало в дворянской среде, затем перешло в сферу низовой речи. Менее изысканны, но более звучны простонародные ругательства: ера, бзыря, тартыга, огуряла, мамошка, печегнет, мухоблуд, хмыстень…

В разряд оскорбительных и насмешливых со временем переходят некоторые прежде стилистически нейтральные слова со значением профессий. Сегодня название врача коновал звучит оскорбительно, а эскулап – иронично. Определение сочинитель применительно к писателю в современном употреблении часто воспринимается как насмешливое и пренебрежительное.

В силу разных исторических обстоятельств в число хулительных иной раз попадали даже нейтральные слова. Так, в 1614 году возник запрет называть казаками тех казаков, что разбойничали в Белозерском уезде, дабы не бесчестить тех, которые верой и правдой служили государю.

Об одном переходе стилистически нейтрального слова в бранное интересно рассказывает этнограф-беллетрист Сергей Максимов в книге «Каторга империи» (1861).

Степень тяжести ряда оскорблений иногда становится понятна лишь в историческом комментарии. Скажем, куда жестче адресного каралось обезличенное оскорбление казачества – с современных позиций, казалось бы, менее обидное. Такое высказывание, особенно вкупе с угрозами, имело особое название – «оскорбление Войска или оскорбление общества» и влекло безотлагательную смертную казнь. За это был утоплен в Дону в 1630 году Иван Карамышев – царский посланник для сопровождения русских послов в Азов. Выступая перед казачеством, Карамышев так разошелся, что стращал «без винной вины казнить, вешать, в воду сажать, кнутами бить и ножами резать».

Наконец, отдельная проблема – конфликт языка и общества, сословно-классовая переоценка слов. Показательный пример – образованное из греческого «охлос» (чернь, толпа) слово охламон, которое стало употребляться в качестве бранного в начале 1920-х годов как презрительное именование представителей новой власти. Изменило значение и слово негодяй, которое в царской России означало непригодного к военно-строевой службе. Затем это слово сделалось обобщенно-ругательным. В 1931 году в статье «Об антисемитизме» Горький попытался его реабилитировать: «Негодяй не ругательство. Негодяй – точное определение человека, не годного для жизни. В нашей действительности негодяй – существо, глубоко и неизлечимо зараженное болезнями «старого мира»: завистью, жадностью, человеконенавистничеством, враждою ко всему, что противоречит его, негодяя, навыкам, вкусам, что усвоено им от старины…»

В исторической ретроспективе любопытно также письмо Чехова самому Горькому с упреками в излишней резкости. «Грубить, шуметь, язвить, неистово обличать – это несвойственно Вашему таланту, – увещевал Чехов коллегу по литературному цеху. – Отсюда Вы поймете, если я посоветую Вам не пощадить в корректуре сукиных сынов, кобелей и пшибздиков, мелькающих там и сям на страницах “Жизни”». Здесь отражена уже не семантическая эволюция, а эстетическая борьба инвектив. Чехов и Горький – представители разных социальных типов, приверженцы разных речеповеденческих стратегий и, соответственно, носители разных взглядов на злоречие в его художественном преломлении.

Честь и месть

Ну а как наши предки защищались от оскорблений? Считавшееся естественным в Древнем мире вооруженное разрешение конфликтов, в том числе вследствие оскорбления, эволюционирует в средневековой Европе в судебный поединок – юридически санкционированную дуэль. У славян он назывался «поле».

С XVI века физическая сатисфакция начинает запрещаться законодательно, однако в дворянской среде действует «кодекс чести» и по-прежнему практикуется дуэль для ее защиты. Дуэль делала оскорбление в буквальном смысле опасным для жизни, что, впрочем, не охлаждало пыл инвектантов. До XVII века дрались преимущественно на шпагах, затем перешли на рапиры, а с XVIII столетия – на пистолеты. В России первая документально зафиксированная дуэль состоялась в 1666 году. Первый запрет на дуэли наложен Петром I в 1715 году.

Илья Репин «Дуэль Ленского и Онегина», 1899, бумага, акварель, белила, перо, чернила

Среди словесных реакций на оскорбление, помимо ответной ругани, издавна преобладают ирония и колкость, позволяющие уязвить обидчика и не уронить собственного достоинства (гл. IX). Известно немало исторических анекдотов остроумного «возврата» оскорблений. Когда Диогена привели к Александру Македонскому, тот обозвал его шпионом. «Да, я шпион твоего самомнения и чванства», – парировал философ.

Однажды герцог Бирон направил вместо себя на крестины придворного шута Кульковского. Шут прилежно исполнил поручение, но Бирону все равно что-то не понравилось, и он обозвал Кульковского ослом. «Не знаю, похож ли я на осла, но знаю, что в этом случае я совершенно представлял вашу особу», – отвечал находчивый шут.

В простонародье бытовали «отговорки» – защитные магические формулы, перенаправляющие оскорбление на обидчика, переводящие «войну» в «игру». Например: Не в склад, не в лад, поцелуй корову (кобылу) в (козий) зад. Элементы этого обряда сохранились в детском фольклоре. На горе стоишь – сам на себя говоришь. Обзывайся сколько влезет – обезьяна в рот залезет. Касса (школа) закрыта, ключ у меня, кто обзывается – сам на себя. И, наверное, самая известная отговорка: Кто обзывается, тот сам так называется.

Существовали и особые обряды против оскорблений. Так, у донских казаков был обычай «очистки» – восстановления репутации оскорбленного, который практиковался почти до конца XVIII века. Потерпевший являлся к атаману или станичному старейшине, те вызывали ругателя на станичный сбор и прилюдно возглашали: «Очисть – скить его байдиком по ногам!» Байдик (палку) брали длиной в локоть и толщиной с трость. Оскорбленный бил обидчика по ногам, при каждом ударе приговаривая: «Очисть!» Наказуемый подскакивал с криком: «Знать не знаю, видеть не видел!» Так продолжалось, покуда казачий сбор единодушно не заявлял: «Буде! Очистил!» Отныне доброе имя считалось восстановленным.

Ну а, пожалуй, самым испытанным средством от оскорблений во все времена был защитный психотренинг. В современной психологии это называется амортизирующими техниками. Это средство практиковал еще главнокомандующий спартанским флотом Лисандр. Однажды он посоветовал своему хулителю не прекращать ругаться: «Эдак, возможно, опорожнишься от гадких слов, которыми ты набит».

Из литературных примеров вспоминается «упражнение для закалки чувств» в романе Аготы Кристоф «Толстая тетрадь». Дети многократно повторяют ласковые слова до их полного обессмысливания, вытесняя таким способом болезненные воспоминания о мирном времени, и тренируются в использовании оскорблений – чтобы они также утратили смысл и перестали причинять душевную боль.