— Пикты бросились через реку. Что-то отняло у них отвагу, и лишь пиктский дьявол может сказать, что именно.
Следопыт постоял молча. Потом разлепил сухие губы:
— Говорят, что не нашлось тел для захоронения?
— Пепел. Прежде чем уйти за реку, пикты свалили все трупы в одну кучу и подожгли. И своих, и людей Валаннуса.
— Да... Валаннус пал последним в рукопашном бою. Хотели взять его живым, но он вынудил их убить его. Десять из нас, ослабевших и не способных драться, попали в плен. Девятерых прирезали на месте. И тогда сдох Зогар Саг, а мне представился случай удрать.
— Зогар мертв?! — воскликнул Конан.
— Мертв. Сам видел. Вот почему пикты штурмовали Велитриум столь вяло. Странное дело, однако. В бою он не получил ни царапины. Плясал, подлец, среди мертвых, топором размахивал, которым и срубил голову последнему из моих товарищей. Да и ко мне двинулся, воя по-волчьи... и вдруг зашатался, выронил топор, свернулся колесом и завизжал так, что подобного визга не слыхал я ни от человека, ни от зверя. Упал между мной и костром, для меня же и разведенным, пена пошла у него изо рта — и застыл. Пикты завопили, а я в суматохе освободился от веревок и помчался в лес.
Видел его. Потом. В блеске огня.-Ни одно оружие не коснулось шамана — а меж тем, были на нем следы от удара мечом подмышкой, на животе и на шее. Последний удар почти отделил голову от тела. Ты что-нибудь понимаешь?
Конан ничего не ответил. Но следопыт знал сдержанность варвара и продолжал:
— Жил магией и помер от магии. Собственно, смерть эта и отняла у пиктов боевой дух. Ни один из видевших гибель Зогара Сага не пошел на штурм Велитриума — все вернулись в пущу. А оставшихся оказалось слишком мало, чтобы взять город. Я шел за ними — единственный уцелевший из гарнизона. Так и прошел в город. Ну а ты благополучно привел своих поселенцев, а их жены и дети вошли в ворота вообще раньше крашеных дьяволов. Если бы молодой Бальфус с Грызуном не задержали пиктов, смерть настигла бы всех в Конайохаре. Я видел то место, где парень с псом приняли бой. Они лежали у штабеля мертвых пиктов; семеро, зарубленных топором или разорванных клыками, и другие, нашпигованные стрелами.
О боги, какая это была битва!
— Настоящий мужчина,— сказал Конан.— Пью за тень его, и за тень пса, не знавшего страха.
Он отпил часть вина и особенным таинственным жестом вылил остаток на пол, разбивая кубок.
— Десять пиктских голов оплатят его жизнь, и семь — пса, который оказался лучшим воином, чем многие мужчины.
И следопыт, глядя в суровые голубые глаза, знал, что клятва варвара будет выполнена.
— Форт не отстроят?
— Нет. Конайохара утрачена для Аквилонии. Границу перенесли за Реку Молнии.
Следопыт вздохнул и покосился на свою ладонь, огрубевшую от рукоятей меча и топора. Длинная рука Конана протянулась через весь стол за кувшином вина.
Следопыт сравнил киммерийца с людьми, сидящими вокруг, с павшими над рекой и с дикарями из пущи.
Конан не замечал его испытующего взгляда.
— Варварство — естественное состояние человека,— наконец пробормотал следопыт, хмуро глядя на Конана.— Это цивилизация неестественная, она лишь — стечение обстоятельств. И, в конце концов, варварство победит окончательно.
ДРАГОЦЕННОСТИ ТРАНИКОСА
Только что поляна была пуста, а теперь на ее краю, возле кустарника стоял мужчина, напрягая все свои органы чувств. Ни один звук не предупредил о его приходе, но птицы, греющиеся в солнечном свете, испугались его внезапного появления и возбужденно галдящей стаей взмыли вверх. Мужчина наморщил лоб и поспешно оглянулся назад, откуда он только что появился, испугавшись, что птицы могут выдать его присутствие. Потом он осторожными шагами пересек поляну.
Несмотря на свою огромную, мощную фигуру, мужчина двигался с уверенной гибкостью леопарда. Кроме набедренной повязки на его бедрах, на нем больше ничего не было, его кожа была исцарапана колючками и покрыта грязью. Его мускулистая правая рука была перевязана коричневой, заскорузлой тряпицей. Лицо под растрепанной черной гривой волос было напряжено и утомлено, а его глаза горели как у раненого волка. Быстро спеша по узкой тропинке, пересекающей поляну, он немного прихрамывал.
Пройдя, примерно половину пути, он внезапно остановился, и мягко, как кошка, оглянулся назад, услышав позади себя в лесу пронзительный крик. Он звучал почти как вой волка, но он знал, что это не волк, потому что он был киммерийцем и знал голос леса, как цивилизованный человек знает голоса своих друзей.
Ярость сверкнула в его налитых кровью глазах, когда он снова повернулся и побежал дальше по тропе, которая проходила по краю поляны, мимо густого, заполняющего все пространство между деревьями, кустарника. Между ним и тропой лежал глубоко погрузившийся в покрытую травой землю поляны ствол дерева. Увидев его, киммериец остановился и оглянулся назад, через поляну. Неопытный глаз не заметил бы здесь никаких следов того, кто здесь только что прошел. Однако для его знакомых с дикой природой глаз, след этот был четко виден. И он знал, что его преследователи тоже без труда прочитают его след. Он беззвучно зарычал, как загнанный зверь, готовый вступить в борьбу не на жизнь, а на смерть.
Быстро и с наигранной беспечностью, он опустился на тропу и тоже намеренно притаптывал тут и там траву. Однако, достигнув задней части ствола, он вспрыгнул на него, повернулся и легко побежал назад. Коры на стволе давно уже не было и на голой древесине не оставалось никаких следов. Никакой, даже самый острый глаз не мог различить, что человек этот вернулся назад. Достигнув самого густого кустарника, он, как тень, исчез в нем и позади него не шевельнулся ни один листок.
Время тянулось очень медленно. Серые белки снова беззаботно занялись своими делами на деревьях, а потом, внезапно, молча спрятались в ветвях. На поляну снова кто-то вышел, так же бесшумно, как и киммериец, появились трое мужчин. Они были темнокожими, приземистыми, с мускулистой грудью и сильными руками. На них были расшитые бисером набедренные повязки, а в их черных волосах были воткнуты перья орла. Их тела были разрисованы сложными узорами, а в руках у них было простое оружие из кованой меди.
Они осторожно выглянули на поляну, потом, готовые к прыжку, вплотную друг к другу, как леопарды, вышли из кустарника и нагнулись над тропой. Они двигались по следу, который оставил за собой киммериец, а это было непросто даже для легавой собаки. Они медленно крались по поляне. Тут первый преследователь остановился, что-то пробормотал и указал своим копьем с широким наконечником на примятую траву, где тропа снова уходила в лес. Его товарищи тотчас же остановились и их черные глаза-бисеринки стали обыскивать густую стену леса. Но их жертва спряталась хорошо. Наконец, они снова тронулись в путь, на этот раз быстрее. Они шли по слабым следам, которые, казалось, показывали, что их жертва от усталости и отчаяния стала неосторожной.
Едва они миновали то, место, где тропа близко подходила к чаще кустов, как киммериец выпрыгнул позади них, крепко сжав оружие, которое он вытащил из набедренной повязки: в левой руке кинжал с длинным медным лезвием и секирой с медной рубящей частью в правой. Нападение было таким быстрым и неожиданным, что у сзади идущего пикта не было никаких шансов спастись, когда киммериец вонзил ему кинжал между лопаток. Клинок вошел в сердце, прежде чем пикт вообще понял, что он подвергся опасности.